Павел I - Коллектив авторов

сиял над Петропавловским шпицом. Не хочу описывать всего, что я чувствовал, что думал и куда занесло меня воображение. Довольно сказать, что после первых волнений стал я входить в себя, начал обдумывать все возможные случаи, и твердо решился, где бы ни был, что бы ни было, поставить себя выше рока.

Уже в самую полночь товарищ мой проснулся и стал уговаривать меня лечь на постелю. Оп помог мне справить ее, и я забылся. Но с первыми лучами солнца жестокая нервическая боль в голове разбудила меня. Вероятно, она была следствием простуды и сильных душевных движений. Военный губернатор, узнав о том, прислал ко мне домового врача, с помощию которого болезнь моя чрез несколько часов прекратилась.

На другой день поутру известились мы, что донощик, или клеветник наш, отыскан, и вот каким образом: военный губернатор, от природы сметливого ума и опытный в полицейских делах, приказал немедленно забрать и пересмотреть все бумаги, какие найдутся у наших служителей, не забыв перешарить и все их платье: в ту же минуту найдено было в сертучном кармане одного из слуг письмо, заготовленное им в деревню к отцу и матери. Он уведомляет в нем о разнесшемся слухе, будто всем крепостным дарована будет свобода, и заключает письмо свое тем, что если это не состоится, то он надеется получить вольность и другою дорогою. Этот слуга, не старее двадцати лет, принадлежал брату Лихачёва, Семеновского полка подпоручику.

На третий или на четвертый день нашего задержания, часу в десятом пополудни, были позваны мы к военному губернатору. Он приветствовал нас надеждою скорого освобождения. Хотя подозреваемый в доносе, прибавил он, еще не признаётся, но изобличается в том родным своим братом: он застал его дописывающим на листе бумаги императорский титул; изобличается также и рабочею женщиною, при которой старший брат, ударя младшего, отталкивал его от стола, чтоб не мешал ему писать; наконец военный губернатор объявил нам, что государь приказал доносителя, несмотря на его запирательство, предать суду Уголовной палаты, а нас уверить, что мы не более двух или трех дней будем продержаны.

Сколь ни отрадна была для нас весть о скором освобождении, но признаюсь, что тридневный срок представился мне тогда целым годом. Однако эта ночь была для меня спокойнее прочих: сон мой был крепок и продолжителен. Едва я успел встать с постели, как вбегает к нам в горницу ординарец с известием, что военный губернатор прислал из дворца карету, с тем чтобы мы поспешили приехать во дворец до окончания вахтпарада.

Мы отправились, но уже одни, без полицмейстера. Встречался ли кто с нами в дворцовых сенях, по какой лестнице всходили, я не помню. Только мы с четверть часа простояли в какой-то маленькой комнате, между двух-трех лакеев, сидевших с господскими шубами. <..>

Император принял нас в прежней комнате и также посреди генералитета и офицерства. Он глядел на нас весело, и, дав нам занять место, сказал собранию: «С удовольствием объявляю вам, что г<осподин> полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачёв нашлись, как я ожидал, совершенно невинными; клевета обнаружена, и виновный предан суду. Подойдите, – продолжал, обратясь к нам, – и поцелуемся». Мы подошли к руке, а он поцеловал нас в щеку. «Его я не знаю, – примолвил он, указывая на Лихачёва, – а твое имя давно мною затверждено. Кажется, без ошибки могу сказать, сколько раз ты был в Адмиралтействе на карауле. Бывало, когда ни получу рапорт: все Дмитриев или Лецано». <..>

Потом император пригласил нас к обеденному столу и отправился со всею свитою в дворцовую церковь для слушания литургии.

Таким образом кончилось сие чрезвычайное для меня происшествие. Скажем несколько слов о последствиях оного: сколько я ни поражен был в ту минуту, когда внезапно увидел себя выставленным на позорище всей столицы, но ни тогда, ни после не восставала во мне мысль к обвинению государя; напротив того, я находил еще в таковом поступке его что-то рыцарское, откровенное и даже некоторое внимание к гражданам. Без сомнения, он хотел показать, что не хочет ни в каком случае действовать подобно азиатскому деспоту, скрытно и самовластно. Он хотел, чтобы все знали причину, за что взят под стражу сочлен их, и равно причину его освобождения. По крайней мере так я о том заключал, и от того-то, может быть, и сохранил всю твердость духа в минуту моего испытания. <..>

Недели две после того я был предметом всеобщего разговора. Начались догадки, чем я буду вознагражден за претерпенную тревогу. Одни предсказывали мне получение деревни; другие – ордена Св. Анны второго класса. Наконец, передали мне, что некто из вельмож, ближайших к государю, намекал, что едва ли я не буду статс-секретарем. Я вздрогнул от этой вести: мне тотчас представилась несносная скука, вставать в зимнее утро до света, читать прошения, писанные большею частию нескладным, надутым слогом; пробиваться потом сквозь толпу докучливых и добровольных тружеников этой недремлющей стражи передней комнаты государственного человека; скакать во дворец, и там в ожидании докладного часа сидеть одному в пустой комнате. – И всякую неделю, думал я, и во весь круглый год то же и то же!

Но не так, видно, заключали об условиях сего звания при дворе и в городе. С первого появления моего во дворце приметил я большую перемену в обращении со мною. Все отменно ласкали меня; предупреждали в учтивостях; равно и в частных домах прежние незнакомцы стали приглашать на обеды и вечера свои. Я отгадывал причину и внутренно смеялся. Как часто мы ошибаемся в наших расчетах! В то самое время, когда они запасались знакомством с будущим статс-секретарем, я только и желал быть московским ценсором книг. Но когда задумал просить об этом месте, оно уже было занято. <..>

Его высочество наследник, узнав… о желании моем вступить в гражданскую службу, соблаговолил вызваться быть за меня ходатаем. Вскоре потом весь двор отправился в Сарское Село, дабы оттуда предпринять путь в Москву. <..>

Высокое покровительство наследника превзошло мое ожидание: тотчас по приезде моем в Москву я получил место за обер-прокурорским столом в Сенате; в первые же дни после коронации повел ено мне носить семеновский новый мундир; и в какое же время государь благоволил оказать мне сию милость? Когда он в короне и далматике[118] сидел на троне в Грановитой палате, наполненной военными и гражданскими чиновниками, и я уже в французском кафтане вслед за другими с коленопреклонением принимал его руку. В эту минуту он шепнул наследнику, по правую сторону трона, чтобы я впредь до повеления считался по-прежнему полковником и ходил в мундире.