Янтарная плоть - Мари Пяткина

рыси мчащегося по тропе рогача, по-прежнему послушного. — Как так вышло, что этот Страж сохранился изолированным, а не развился вместе с остальными Хранителями?

— В катастрофе капсу-улизировался, — пояснил малыш.

Он снова сидел на руке экзоскелета Катерины со всем комфортом. Её ноги зажили, хорошо зарастала и рана Каа. Обнаружив, что нетрадиционное лечение работает, Катерина малыша зауважала, уверовала, что ли, и теперь возилась с ним не меньше Каа к его вящей радости.

— Расскажи про катастрофу, — попросил Натан. — Это что у вас случилось?

— Первожена яичко у-уронила, — вздохнул Бодхисаттва. — Я про это написал частушки. Хотите?

— Нет, — Натан качнул головой.

Они выехали на открытое место и цефалот немедленно приоткрыл бутон, ловя солнечный луч. Натан вспомнил ощущения моллюска, внутренне собрался и усилием воли закрыл его, опасаясь приступа мигрени.

— Да! — сказала Катерина. — Обожаю частушки. И коломийки. И анекдоты. У нас один парнишка в отряде знал их кучу. Эх…

— Расскажу-у вам и не скрою,

Как мы выжить все смогли! — тонким голосом запел микропоп. —

Здоровенный астероид

Прилетел из-за земли!

Из соседней из вселенной

Пробу-урился, паразит,

И все поняли мгновенно

Что пиздец большой грозит!

Вверх подня́лись континенты,

Закипели полюса,

И посыпалась моментом

С неба чёрная роса!

Хоть потоп росу-у смывает —

А она всё прёт и прёт,

И в глубины отбывает

Распоследний цефалот!

Что там сверху дальше было —

Знать не знаю, видел сон,

Как всю землю затопило

Лет на этак миллион.

А потом запели Стражи

Да в янтарную трубу-у,

Мол вам новый сад посажен,

Залежались вы в гробу-у.

Цефалот пророс из бездны,

Все от счастья слёзы льют.

И скоролу-упку камня треснул

Лепестком Первоприют!

Иногда малыш был просто невыносим, никакие людские педагогические приёмы с ним не работали и Натану оставалось терпеть его чудачества как тряскую езду. С другой стороны, ноль-первый просто впитывал любую информацию подобно губке, и неизвестно какая сволочь напела в цефалотные усики частушки, это мог быть покойный гиперактивный Василий или кто угодно другой.

— А почему не своим манером, щебетом и песней? — спросил Натан. — Ведь в оригинале красивее, лучше.

— Я экспериментиру-ую с формой передачи импу-ульса, — пояснил микропоп. — Ты, Нафаня, у-увидел картинку-у?

Натан открыл рот ответить «нет», как вдруг понял, что словно воочию узрел разверзшуюся катастрофу, и теперь не понимал: это воспоминания древнейшего моллюска, к коим он успел привыкнуть, или визуализированные частушки ноль-первого.

— А ещё?

— На обратном пу-ути спою, мы у-у-уже приехали.

Рогач вышел с тропы на низинное поле у озера и солнечный свет залил глаза путников. Натан зажмурился и подставил лицо горячему летнему ветру. Тот пахну́л, обдул, обнял своими невидимыми потоками, и Натан ахнул, широко открывая глаза. Вонял этот ветер немыслимо, и запах был знаком — разложение. Затем послышался гул роя мух. Он подумал, что где-то лежит павшее животное, и в самом деле заметил одно — мёртвого ксенооленя, над которым вовсю трудились насекомые с их личинками. А затем — ещё одно — крокодила, раздутого подобно шару. И ещё оленя. Трупы зверей, больших и малых, лежали до самой воды, такой же зловонной и мёртвой, как дующий в лицо ветер.

Глава 23

Когда накрыло

— Не трогать, не смотреть, не дрочить на неё, — объяснял Светила честному люду, живущему с улицы, и прочим зека́. — Ибо сказано: сегодня передёрнул ты, а завтра сунул — и кранты. Опасная шибко, и даже не баба это вовсе, а древнее существо, типа Высшего Вертухая.

— Беспределит, сожрать хочет, — добавил Жирный Стэн.

— В то время как Вован — мужик Правильный.

— Порядочный, — поддакнул Стэн.

— Так пусть добазарятся! — крикнул кто-то из зала. — С Вертухаем базарить надо, мусор мусору глаз не выклюет. На уступки там пойти, отдать территории, янтарём поделиться, открыть посольс…

— Ах ты ж пидор! — перебили его, Светила услышал звуки глухих ударов и вскрики.

В зале у окна заварилась и сразу стихла драчка.

— Нельзя с ней добазариться, — строго пояснил он. — Ей не нужен кусочек зоны или пара человек, она хочет всё и всех. Каждого из вас заберёт, кроме силикозников и прочих дегенератов, этих сразу под ноль. И если наши причастники сохраняют разум и личность, то своих она превращает в собственную тень и кроит что хочет.

— Беспредел!

— По факту этот Вертухай и есть воплощение Беспредела, а у нас тут Порядок, понимать надо разницу.

— Что делать-то, начальник? — спросил кто-то.

— Учиться жить в осаде, — серьёзно пояснил Светила. — Работы — непочатый край.

— Где сам смотрящий? — снова крикнули из зала. — Почему за него говоришь?

— Противостоит Беспределу. Практически смотрит в глаза его блядские…

* * *

Невзирая на проводимую воспитательную работу, у ширмы всегда было людно. Поглазеть на женское естество ходили по одному и компаниями, толпились, даже дрались, чтоб без очереди усталым глазом кинуть. Вован пытался представить, что было бы, прикоснись кто к торчащему в заборе бабьему сраму, сунь туда палец или член. Он спросил, что бы сделал на месте иного Порядка? По факту даже не Стража (сиречь Вертухая), а сущего Беспредела, который находился по ту сторону забора и в оном? Вован прислушался к себе и вслух произнёс:

— Продавить, поглотить, подчинить. Выплюнуть с целью диверсии.

Чтоб народ сдуру не проломил хлипкую шторку и, не дай бог, не соблазнился женской прелестью враждебного Порядка, Вован собственной янтарной дланью приварил к забору борированную дверь с нуль-точки, слегка прогнув посерёдке вихревыми токами. Обзор закрыл, но так Сусанну было не победить, не прогнать, не избавиться. Верь Вован ей хоть на йоту — отпустил бы восвояси, но он опасался снимать квантовую защиту, не имея гарантии, что Беспредел не хлынет внутрь, не пожрёт причастников Порядка, его самого и простой люд, не переподчинит. Потому двадцать четыре на семь Вован держал плазменными нитями зону под невидимым колпаком. Гипернулевым пузырём, как пояснил Светила.

Штука была могучей, надёжнее любой ксенозащиты, но имелся ряд недостатков: не только войти никто не мог, но и выйти, тем временем, как назло, будто других забот у Порядка не было, подошёл срок откинуться повару Азамату. Парень был глуп как пробка, готовил на грани съедобности, но верил в Порядок, а срок отбыл по чесноку, и Вован ломал голову,