Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Во-вторых, умный тот, кто в своей работе умеет найти некоторое равновесие или гармонию, то есть в материале, который он создает, умеет пожертвовать частью ради целого, а также в своей области умеет сделать всё то, что умный в общем смысле. Это умный в частном смысле.

В-третьих, умный в смысле — практический. Это сюда не имеет никакого отношения.

Так вот умный в общем смысле, мне кажется, не может быть умным в частном смысле, во всяком случае не должен им быть обязательно, и, скорее всего, ум в общем смысле вредит уму в частном смысле. Может быть, не всякий даже вполне умный в частном смысле гений, но гений всегда умен в частном смысле. Но гений и ум в общем смысле несовместимы.

Что мне вредит? Ощущение истории, теории вроде — гений-пузырь. Вот эта теория, возникшая по поводу Толстого: гений подобен пузырю, который от внутреннего напряжения должен лопнуть, то есть в каком-то месте прорваться. Ему всё равно, где лопнуть, но он лопнет там, где поверхность его тоньше. Тонкость — это, во-первых, предрасположение, то есть талант, способность, интерес, склонность; во-вторых, внешние условия, воспитание и мода, то есть интересы общества и века; в-третьих, случайность или неслучайная случайность.

Я привел это как пример: определенная задача относится к области ума в частном смысле. Это требует некоторой нетерпимости и отрицания всех других задач. Разрешает эту задачу и, значит, отрицает все другие решения и задачи гений. Признание других задач и других решений требует некоторой широты, ощущения истории. Определяет место данного решения и данной задачи в последовательности всех задач и решений умный.

Это значит: гений — абсолютный солипсист и в отношении других я и других мгновений в своем времени. Умный же тот, о котором в Апокалипсисе сказано: горе вам, что вы не холодные и не горячие, а теплые.

10 декабря. Как я представляю себе мир. В виде какого-то мерцания. В одном только мерцании, не в нескольких, только в одном мгновении. И это одно мерцание подобно некоторому ходу мысли, только не отвлеченной, а перенесенной в пространство мысли, то есть получившей существование благодаря новой координате, как об этом сказано в «Симфонии». Само же это одно мерцание, подобное ходу мысли, — один ход мысли в пространстве мысли, но у нас разлагается на ряд ходов, и они изложены в первой части «Соблазнов» — в «Квадрате миров». Это существующее. Затем во второй части — в «Числах» — это одно реальное мерцание должно быть изложено так, как оно кажется, — как система. Тогда, как незакрепленная сеть узлов должна распуститься в одну нить, так и эта система разложится в ничто. Здесь уже пронеслось облако над несуществующим и открылось ничем не затемненное ничто. В третьей части «Соблазнов» — в «Царстве» — выход или прорыв из существующего, из одного мерцания в то, что выше, то есть к Богу. Это мерцание то же, что и грань двух столкнувшихся ничто, и небольшая погрешность, и сдвиг в апории.

19 декабря. Нарисовал шесть мразей.

23 декабря. Об уклончивости: это вообще, кажется, самый правильный ответ на некоторые вопросы. Ответ на главный вопрос в «Свердловских трактатах» я так и назвал «уклончивым ответом», то же и апория. Но ведь если наш язык не приспособлен к тому, чтобы прямо ответить на некоторые вопросы, то прямой ответ будет ложью и отклонением, это сетка, искажающая действительность. Теперь о себе. У меня часто бывают зрительные образы, так сейчас я увидел дерево — прямой ствол с немногими ветвями, и все люди на стволе как бы кора, и только немногие отходят в сторону — к ветвям. Это не имеет отношения к гениальности, гении тоже на стволе, и как раз какие-то бездарные отщепенцы на ветвях, во всяком случае большей частью так. А может, просто не знаем…

Еще об уклончивости: надо давать неопределенный и уклончивый ответ, в котором точно подсчитаны все степени неопределенности, как в квантовой механике. Я подумал это в связи с «Человеком из подполья» Достоевского, потому что он дал здесь прямой, не уклончивый ответ, и в этом ошибка. {Верно ли?} Лучше Передонов у Сологуба. Я всё уклоняюсь и всё не могу сказать, в чем мое отщепенство. Есть какая-то главная линия, я подумал это, когда читал сегодня «Тиля Уленшпигеля», — линия телесного аромата, и я от нее далек. Филипп мне понятнее Тиля. Но это уже слишком определенно, потому что есть еще другая главная линия, это столкновение двух граней, погрешность, мерцания. Но всё это опять отклонения, ведь первый вопрос был таков: достаточно ли я думаю о своей мерзости, стараюсь ли избавиться от нее, думаю ли о Боге и о любви? Здесь уже четыре вопроса. На первый я отвечу, слишком много, если здесь есть слишком. О втором: мало, ignavia подавляет, а может, вследствие этого мало о третьем и о четвертом. Всё время что-то скрыто от меня, но всё время я ощущаю свою мерзость.

1946

1 января. В «Трактате о критерии»: что выше, человеческое разумение или то, что не есть человеческое разумение? «Выше» понимается здесь как принадлежность — в чем. Не прихожу я к отрицанию души? Что-либо, или то, существует так, что есть возможность отношения и в этом отношении возможность воспринимающего и воспринимаемого и в воспринимаемом снова является и тогда уничтожает воспринимающего. И у Экхарта, и в Евангелии всё время говорится, что душа должна опустошить себя, и когда совсем ничего не будет от своего, тогда станет Бог. И когда душа начинает отделять от себя всё не свое, то что остается в конце концов, кроме самого акта отделения? Что же тогда душа, если всё, что она содержит в себе, не она и не ее? Если что-либо существующее назовем то, тогда в том мы не найдем ничего, помимо диалектических ходов: одного, другого, того же самого. Это множество ходов есть один ход, только являющийся множеством, и отсюда качественность того: грань двух столкнувшихся ничто и другие абсолютные состояния. Это не Бог, но мое и не мое, соединение которых обнаруживается в этих ходах и которое, может быть, является его (абсолютного состояния) сущностью, принадлежит к некоторой сущности или глубине Бога. Это последнее существующее также лишено существования — безоблачное ничто, так что не существует ни то, что у нас, ни то, что там. Тогда есть только