«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Его за это ценили гимназисты, что бывает редко; обыкновенно, оценка педагогов производится гораздо поздней, в зрелом возрасте. Но к Лемониусу <…> все относились с почтением. Впоследствии мы узнали, что он пользовался большим уважением педагогов за то, что, не щадя себя, при всяких нападках на них со стороны Округа и даже Министерства, всячески их защищал и отстаивал <…>. Был даже случай, когда он подал в отставку, заступаясь за педагога своей гимназии, и таким способом спас его. Надо заметить, что почитали его и пансионеры, которые, как живущие в гимназии, всегда строже судили свое начальство. Кроме пребывания в гимназии во время занятий и уроков в старших классах, Лемониус посещал часто вечерние занятия пансионеров, причем одет был уже не в вицмундире, а в простой домашней куртке. Он обходил столы, за которыми занимались воспитанники, присматривался к работам их, вступал с ними в беседы, был всегда ласков785.

Это же отмечал и другой мемуарист:

В общем В. X. Лемониус был очень благодушен и <…> почти никогда не пушил нас и хронически повторял прилежно учившимся воспитанникам, отвечавшим ему и за себя, и за плохих: «Очень хорошо!»786.

Таким образом, Лемониуса не боялись, он не унижал учеников, хотя, действительно, будучи человеком формации «шестидесятников», недолюбливал франтов, и тот же Ордин вспоминал: «Директор Лемониус как-то при мне за элегантную куртку с металлическими пуговицами сделал замечание благообразному Баумгарту787, назвав его „Какой-то Адонис!“»788. Однако ни крика, ни «ярости безмерной» никто из учеников от Лемониуса не слышал. Мережковский явно сгустил краски. Вероятно, поэт в образе директора гимназии дал некий собирательный образ воспитателей и наставников, многими из которых «изящный покрой и металлические пуговицы, не говоря уж от воротника до груди, строго преследовались»789.

Кесслер

Вслед за Лемониусом в тексте поэмы (как и в плане) дан образ латиниста Кесслера; он единственный из педагогов удостоен в поэме высокой оценки:

XLVIII

Честнейший немец Кесслер – латинист,

Заросший волосами, бородатый,

На вид угрюм, но сердцем добр и чист, —

Как древние Катоны, Цинциннаты

И Сцеволы; большой идеалист,

Из года в год, отчаяньем объятый,

Всем существом грамматику любя,

Он нас терзал и не жалел себя.

XLIX

Ответов ждал со страхом и томленьем,

Краснея сам, смущаясь и дрожа:

Ему казалась личным оскорбленьем

Неправильная форма падежа,

Ему глагол с неверным удареньем

Из наших уст был как удар ножа.

Земному чуждый, пламенный фанатик,

Писал он ряд ученейших грамматик.

(II, 56)

Сравнения Кесслера с образцами римской доблести, стойкости и скромности были кратко повторены в черновом варианте «Автобиографической заметки»: «Мне казалось, что благородный, честный, прямой и простой, он сам похож на древнего римлянина»790. Эти характеристики латиниста совпадают не только с отзывами выпускников, но и с характеристиками в его личном деле791.

Эрнест Эрнестович Кесслер (1842–1896) происходил из остзейских немцев («Честнейший немец»); он окончил в 1863 году историко-филологический факультет Дерптского университета, потом как казенный стипендиат окончил педагогические курсы и был командирован в частный пансионат небольшого лифляндского села, а после получения степени кандидата (в Дерптском университете в 1865 году) был переведен учителем латинского языка в классическую Могилевскую гимназию, совмещая педагогическую работу с работой классного наставника и библиотекаря. Оттуда в 1873 году был перемещен в Третью петербургскую гимназию. С 1879 года он также преподавал латинский язык в гимназии Ф. Ф. Бычкова по найму792, а с 1893 года значился преподавателем Историко-филологического института793. В Третьей гимназии он прослужил до самой смерти и, как сказано в одном из документов личного дела, скончался «почти при исполнении своих обязанностей» «из‑за переутомления, от напряженных и усиленных занятий» (см. приложенное к делу свидетельство врача)794. После 20-летней выслуги лет (в 1883 году) он был оставлен на должности латиниста еще на пять лет (до 1889 года), потом еще, а в 1894‑м – снова на тот же срок795. В его личном деле сохранилось три письма директора Лемониуса управляющему Петербургским учебным округом с прекрасными характеристиками Кесслера. В первом, от 1 января 1878 года, в связи с предложением дать ему звание заслуженного преподавателя (несмотря на стаж, который был ниже, чем у некоторых других преподавателей гимназии), Лемониус писал:

Принимая во внимание отлично-полезную и усердную службу преподавателя латинского языка <…>, обратившего на себя внимание и ученым трудом своим, удостоенным Петровской премии, и усматривая, что и вообще на учебной службе он находится уже почти 18 лет (с января 1864 г.), я считаю справедливым представить ему вполне заслуженное им означенное звание…

И далее директор указывал, что Кесслер превосходит многих учителей «по учебно-воспитательной деятельности, как составитель учебной книги, которая приносит пользу учащимся и за стенами 3 СПб. гимназии»796. Во втором прошении (1889), настаивая на вторичном «оставлении» латиниста в гимназии, директор писал:

Зная г. Кесслера по отзывам самых компетентных в этом деле лиц как человека, отличающегося педагогическими и нравственными качествами, и из предоставленного им в Филологическое общество учебно-литературного труда, лично убедившись в положительности филологических его познаний, я покорнейше прошу Ваше превосходительство <…> утвердить г. Кесслера в должности преподавателя латинского языка в высших классах 3 СПб гимназии797.

Настаивая на этой своей просьбе в следующем «прошении», Лемониус писал:

Г. Кесслер, за время пребывания в гимназии, своими педагогическими способностями снискал уважение как учащихся, так ровно и товарищей, и, можно сказать, служит украшением гимназии798.

А в последнем «прошении», написанном уже после смерти учителя, ходатайствуя о пенсии его вдове799, Лемониус поднимается до высокой патетики, называя Кесслера

образцом представителей педагогики, успевшим поднять свой предмет на необычайно высокий уровень, подавая своим сотрудникам пример высшей исправности, честности и добросовестности, и приобрел у своих учеников непоколебимый авторитет и глубокое уважение800.

Отзывы учеников подтверждают слова директора.

Латинский язык преподавал Э. Э. Кесслер, автор прекрасного руководства к изучению латинского синтаксиса, преподаватель Историко-филологического института, где студенты ценили его и любили, как и гимназисты, за обширные знания и за справедливое отношение к ученикам, несмотря на большую строгость и требовательность в отношении к его предмету, – вспоминал В. Г. Дружинин. – Он особенно как-то умел прививать знание предмета и внушать к нему интерес и любовь даже среди гимназистов, которые потом в университете избирали себе специальностью естественные науки. И эта любовь оставалась на всю жизнь, чему можно привести многочисленные примеры. При этих условиях знание латинского языка было выдающееся среди других гимназий. Кесслер достигал не только уменья переводить и понимать прочитанное из автора, но и пересказывать собственными словами на языке подлинника801.

Но наиболее развернутая характеристика Кесслера встречается в воспоминаниях Бориса Ордина, здесь же нарисован его портрет, совпадающий с обликом латиниста в поэме «Старинные октавы»:

Но первым из dei maiores, своего рода Зевсом, или Юпитером, на преподавательском Олимпе гимназии моего времени был самый выдающийся преподаватель 3‑й гимназии – знаменитый в наших глазах латинист – Эрнест Эрнестович Кесслер. Небольшого роста, широкоплечий, с умным лицом, обрамленным довольно густыми темными волосами, с большим умным лбом и строгими, иногда на мгновение вспыхивавшими остроумием или насмешкою глазами, обыкновенно серьезно смотревшими сквозь большие золотые очки, Э. Э. Кесслер одним своим обликом производил на учеников самое дисциплинирующее влияние.

Его урока ждали с трепетом,