Злато Светозара - Аисс Виал

— Вернешь отцу?

— Не для того мы клятвами обменивались у алтаря, чтоб при первой же горести, смалодушничать, бесам дать править нашеми судьбами. Ить одна она у нас теперь на двоих.

Каждое слово мужа Лагода с упоением слушала, казалось, должно ей успокоиться, да в сторону её он так и не глянул ни разу. Противна она ему. А разве может и быть по-другому? Тихон верно говорил: «Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…» Да ведь не знает Гордей! Верна она ему, верна! Да хоть и кричи, не поверит ведь!

— Меньшухой быть мне в доме твоем? — все не унималась Ладка.

Гордей невольно, а все ж кольнул отповедью:

— Коль обряду языческому верна была, такой доли б не миновала, должно быть. Отчего вопрошаешь эдак? Будто муж я мил. Словно маета одолела? Прощались, хладна была. Казалось, радовалась моему отъезду…

— Виновата я, князь, пред тобою… — хотела было оправдаться Лагодка и признаться, что сдалось её сердечко в день прощанья, только запоздало оно — отбыл муж уж. А тут татьбою суждено было стать…

Да Гордей не дослушал, своё домыслил. Завёлся и вторить:

— Виновата… Мне неотёсанность Тихона-мужика отныне благодарствовать, что в объятья мужа теперь тебя загоняет⁈

Тут он намеренно прошелся взглядом по верху ее рваного платья. Не укрыться Тихону от расплаты, его лазутчики найдут его, где бы то ни было, отдан уж приказ чрез провожатого в стожку!

Лагода съежилась, руки на груди скрестила.

— Ты в праве гневаться! Я не ропщу… Ты честен был со мною с первой встречи. Я заслужила недоверие твоё, князь! Но только не презренье…

В её голосе звучала мольба. Вот-вот её голос дрогнет, и он услышет тихий плач. И тогда он пропал! Гнев, коим Тихон распалил князя, был для него единой преградой, дабы не прижать жену к груди, словно утопающий за соломинку хватался он за него. Да токмо и та соломинка готова была рассыпаться в прах. Да пуще страшил норов Лагоды Светозаровны, ведь запал он ей в душу, знает сам про то, да все одно к себе до ныне не волила подпускать. Бросалась словами злоречивыми, горячными: «Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет!», «Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!».

Гордей выдохнул мягко:

— Сядь ближе к огню.

Он похлопал ладонью по земле рядом с собой, приглашая. Лагода замерла на мгновение, будто всё ещё сомневаясь, но потом в глазах её мелькнул тот самый огонёк, который Гордей так редко видел и так часто ловил себя на мысли, что хочет видеть снова. И она улыбнулась. Искренне, лучезарно, без тени прежней настороженности или гордости. В этой улыбке не было ни вызова, ни страха — только тихое, робкое доверие, которое она наконец-то позволила себе.

Она опустилась на указанное место, и в тот же миг ощутила жар не только костра, но и его объятий — будто братских, убаюкивающих, таких тёплых, что у неё перехватило дыхание. Гордей обнял её, не спрашивая позволения, и она не отстранилась, а напротив — прильнула к нему, словно искала защиты от всех бурь, что обрушились на её долю.

Теперь никому не хотелось нарушать тишины, вопрошать и отповедью ранить. Пусть царит перемирие! Пусть хотя бы эта ночь будет мирной. И время сжалилось — замедлило свой ход до зари, словно понимая, что эти двое заслужили хотя бы несколько часов покоя.

Глава 25 Сестры

Глава 25 Сестры

Сестра с сестрою, как река с водою.

Пословица

Благодатный, хоть и беспокойный сон овладел Лагодой у самого рассвета. Они так и заснули близ костра: Гордей, привалившись спиной к стволу ракиты, а Лагода — устроившись на его груди, укрытая охабнем. Князь не сразу её разбудил — жаль было тревожить ту тихую отраду, что впервые за долгое время появилась на её лице. Лишь когда самого его дрема стала одолевать, а рука, обнимавшая жену, онемела, он ласково растормошил Лагоду, помог ей подняться, усадил на Грома и позволил коню рысью тронуться с места. Лагода, ещё не до конца очнувшись от сна, доверчиво прильнула к его спине, и в этом безмолвном движении было больше тепла, чем в любых словах.

Теперь дорогою беседа сама собою завязалась. Ночного разговора уста обоих избегали, спервоначала о судьбе Огнеслава и воле Рюриковича поведал Гордей, засим выведала Лагода о том, как прознали о ее татьбе ненаглядовцы.

К полудню добралась супружеская чета до врат Ненаглядово. Встречаюший люд ликовал, приветствовал князя с молодой княгинею, подбрасывая шапки вверх, выкрикивая свадебные прибаутки. Ить не догулял народ на пиршестве их званом! Мальчишки бежали за конём, восторженно голося, а две бойкие бабёнки даже попытались перекрыть Грому дорогу, размахивая рушниками и зазывая молодых на «вторую свадьбу» — погулять, дескать, как следует. Гордей придержал коня, окинул их озорным взглядом и крикнул:

— Нешто мало гуляли⁈ Дайте княгине дух перевести! А то, глядишь, и сбежит — догонять придётся, а я ужо набегался!

Народ одобрительно зашумел, приветствуя шутку князя. Лагода подняла глаза на миг — и сама невольно улыбнулась: Гордей, поймав её взгляд, подмигнул так лихо, что она снова опустила лицо, а щёки её заалели пуще прежнего.

Выказывал радость своему люду Гордей, Лагода же глаз не поднимала, щеки её алели от пристального внимания.

На пороге княжьего сруба встречала их лишь Веселина Светозаровна. Лобызанья пылкие, слезы неудержимые сестёр позволили Гордею отдать наказы дворне, утешиться вестями со Спасово. Огнеслав, хоть и был до сих пор в беспамятстве, да всё Спасово молитвами, плачем не прекращало смерть гнати со своего двора.

Решил Гордей Милорадович ночь с супругою провести в Ненаглядово, а по утру тронуться с ней в Спасово. Народ украдкой шептался: «От себя князь не пущает, крепко привязала его княжна рудой косою! И татьба, и молва не помеха…»

Весь день сестры не расставались, Веселина Лагоде покоя не давала распросами о Тихоне, о жизни в зареченской сторожке.

— Лагода, одного не пойму: что с Тихоном-охальником теперича будет⁈

— Бежал он, в Тор… — спохватилась вдруг Лада, не договорила «…в Торжок»: не надобно и Весёле знать, куда подался Тихон. Пускай живёт подале да в достатке, средь люда бывалого, удалого, глядишь, купеческая дочь какая и приглянется, — …втор ой раз не сайдет ему с рук, знать должен! Видать,