Злато Светозара - Аисс Виал

Он поцеловал её легко, едва касаясь губ, словно пробуя её доверие. Она не отстранилась. Тогда он обнял её крепче, и они стояли так долго, пока звёзды не начали тускнеть, уступая место далёкому свету начинающейся зари.

— Замерзла? — когда неласковый морозный ветерок коснулся их лиц, спросил Гордей и, дождавшись её подтверждающего кивка, добавил: — Возвращаемся домой?

— Пойдём, — ответила Лагода, беря его под руку.

Они возвращались в Ненаглядово уже не как князь и княгиня, не как муж и жена по обету, а как двое, которые наконец-то нашли друг друга. Ночь-ворожея подарила им то, чего они так долго искали, — не слова, не клятвы, а тихое, настоящее понимание, что они теперь одно целое. И никакие тати, никакая чума, никакие разлуки не смогут этого изменить.

Глава 28 Пути Господни неисповедимы

Глава 28 Пути Господни неисповедимы

Не всё то ворожит, что ворожит, а что сбудется — то судьбой положено.

Пословица

Эта рождественская ночь останется в памяти Гордея и Лагоды как одно из самых ярких, светлых воспоминаний. Гордей и прежде знал, что Лагода чиста, — чуял сердцем, видел в её смущении, в том, как она сторонилась его прикосновений в бане и в брачной клети. Уверенность его в этом растоптала растреклятая сторожка Тихона…

Истомлённый негою, он проснулся затемно, ещё до первых петухов, и долго смотрел на неё — спящую, с влажными ресницами, с лёгкой улыбкой на губах, которая не сходила с её лица даже во сне. Волосы разметались по подушке золотым потоком, и Гордей осторожно коснулся пряди, боясь разбудить. Лагода, даже во сне, почувствовала его прикосновение, чуть слышно вздохнула и придвинулась ближе, уткнувшись носом в его плечо.

Гордей закрыл глаза и вспомнил, как Лагода в эту ночь одарила его самым ценным подарком, каким могла — осознанием, что Тихон, на счастье, так и не прикоснулся к его жене в сторожке.

— Знаешь, Лагода… Я ведь давно понял, что ты не со мной вела бой, а со своим девичьим страхом пред плотской близостью. Как ни пыталась ты меня поперву уверить в обратном, а не известна тебе ласка мужская! Ты боялась не меня — ты боялась потерять себя в этом чувстве. Позволь развеять твоё заблуждение: нет бесстыдства в том, коли обоих сила неведомая к друг другу всечасно влечёт… Не то ль дивный дар богов: чувствия испытать, что всех сильней да краше, отрадней да слаже⁈

Лагода тогда не ответила, только прижалась к нему крепче, и он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь — не от холода, от нахлынувших чувств. А потом она подняла на него глаза, влажные от слёз, и прошептала:

— Ты прав, Гордеюшка. Я боялась. Думала, если отдамся — стану слабой, потеряю волю. А теперь поняла: с тобой я становлюсь только сильнее. И я хочу… чтобы ты всегда был рядом. Слышишь? Всегда.

Гордей тогда не выдержал — притянул её к себе и целовал долго, пока у обоих не перехватило дыхание. А потом, уже почти проваливаясь в сон, она вдруг открыла глаза и спросила, чуть слышно:

— А если бы… если бы Тихон… — она не договорила, но Гордей понял.

Он не дал ей договорить. Сжал её ладонь и усыпал поцелуями, счастливый, что Тихону она-таки не досталась. Она вся, без остатка, принадлежала лишь ему одному…

Утро встретило их серебряным инеем и тихим снегопадом. Гордей провожал Лагоду взглядом, пока она собиралась в поварне, чтобы накормить его завтраком. Он стоял у окна и всё думал о том, как же она изменилась. Вместо колючей, строптивой девчонки перед ним была женщина — спокойная, умиротворённая, счастливая. И за это счастье он был готов заплатить любую цену.

Он смотрел, как она ловко управляется с горшками, как напевает что-то под нос, как поправляет выбившуюся прядь волос. И вдруг поймал себя на мысли, что готов смотреть на неё вечность. Что ему не нужны больше ни победы, ни битвы, ни слава. Только она. Только эта комната. Только это утро, когда мир кажется заново рождённым.

Но Гордей понимал: есть ещё одно дело, которое не даёт ему до конца выдохнуть. Тень Тихона всё ещё витала где-то на краю их счастья, и он чувствовал, что судьба не оставит их в покое, пока этот узел не будет разрублен. Он ждал вести от своих лазутчиков о Тихоне и всё думал, как с ним поступить.

Эту весть Гордей получил лишь в Крещенский сочельник, когда Ненаглядово уже готовилось к освещению воды. В город примчался долгожданный гонец, худой, запылённый мужичонка, который, спешившись, долго отдышаться не мог. В руках у него был зажат засаленный свиток — письмо Скордяя. Гордей принял его тайком в своей челобитной.

Развернув пергамент, Гордей пробежал его глазами. С каждой строкой лицо его выражало всё большее удивление. Когда закончил, перечитал написанное снова, будто надеялся, что ошибся.

А из письма можно было узнать, что Тихон, добравшись до селения под Торжком, задержался там на несколько дней — пил, то ли празднуя своё «освобождение», то ли заливая горе. В какой-то из вечеров, сильно пьяный, он полез в драку с местными мужиками в корчме. Кто-то выхватил нож, и Тихон, не успев даже защититься, упал, пронзённый в бок. Нашли его наутро в подворотне — с открытыми глазами, с замершей на губах полуулыбкой. Или это просто гримаса смерти, уже никто не разберёт.

Люди, узнавшие его, сообщили воеводе. Воевода, сверив приметы, отправил весть в Спасово. Скордяй, немедля, переслал её Гордею.

Гордей стоял у раскрытого окна, глядя на багровый закат, который медленно угасал за горизонтом, и странное, тягучее чувство охватило его. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал радости. Только пустоту — как будто что-то важное, что он должен был сделать сам, ушло из его рук навсегда. Будто он готовился к долгожданной битве, точил меч, продумывал каждый удар, а когда пришёл на поле — противника уже не было. И эта ненаступившая схватка оставила в душе зияющую рану.

— Глупая смерть, — сказал он вслух, пряча свиток за пазуху. Голос его прозвучал глухо, будто он говорил не с гонцом, а с самим собой.

Гонец, переводивший дух на одной из лавок в челобитной, поднял голову:

— Так что прикажете, князь? Вертаться?

— Вертайся, — ответил Гордей, не оборачиваясь. — Скажи Скордяю: я всё понял. Пусть не ждёт ответа.

Гонец поклонился, вышел, и