Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

ванной проходит девушка лет двадцати: тонкие ручки, тонкие ножки, синее платье. Запястья опутывают красно-коричневые фенечки, в правой руке покачивается бокал из зелёного стекла, которое люди «за сорок» почему-то называют «чешским». При виде меня антилопка поджимает губы и выдаёт скороговоркой: «ойприветикитывнукнаверное».

— Сын, — отвечаю я сухо. Вешаю полотенце и открываю аптечку.

Девушка округляет глаза, но батя кричит «Мила!», и она, моргнув, уходит в комнату предков.

— Сына! — звучит его голос вновь.

Я ускоряю поиски. Из-под просроченных горчичников выковыривается йод, за борной кислотой обнаруживается перекись водорода. Бинты, пластырь…

На кухне со скрипом отодвигается стул, и я бросаюсь в свою комнату, щёлкаю шпингалетом. Не хватало ещё объяснять, откуда взялась кровавая дыра в груди.

Проходит минута, другая. Ручка неподвижна, дверь не содрогается от ударов. Обоняние дразнит запах колбасок, и рот наполняет слюна.

Чё делать-то? Я фонарным столбом замер посреди комнаты и напрягаю слух. Молчание журчит, растягивается до невозможности, и полуоблегчение-полуразочарование расслабляет мышцы.

Вновь накатывает усталость. Ключи летят на стол, куртка — на стул, и лишь тогда я поднимаю взгляд.

В комнате УБРАНО. Книги лежат ровными стопками, кресло сложено, одеяло… понятия не имею, где это долбанное одеяло.

Пыль вытерта.

Пыль!

В растерянности я прохожусь по комнате: боязливо, осторожно, медленно — будто по музею, в котором все экспонаты спрятались под витрины с табличками «руками не трогать».

Сквозь прорехи туч за окном мигают звёзды, волнами идёт занавеска над форточкой.

Я задеваю ногой лабораторную посуду, которая стеклянным зверинцем разбрелась по полу. Резкий звук буквально раскаляет меня изнутри, потому что это не какой-нибудь «юный химик», а настоящий комплект Вероники Игоревной. Цена у него, мягко говоря, немаленькая. Какой идиот поставил стекло на пол?

О. Бо. Же.

Какой?

Поймите, я не свинья. Да, иногда моя комната напоминает хлев, но это хлев разумный, осознанный. Здесь всё, даже пыль, лежит на правильных местах — пускай, неочевидных для других людей, но очевидных для меня.

И вот хлев разрушен. Уничтожен. Пал жертвой батиной стыдливости перед чужой девицей.

Охапка «первой помощи» падает на стол. Злыми тычками я бужу телефон и врубаю «Усатое радио».

Сделаем громче.

И ещё.

Чё, пап?.. Ой, совсем тебя не слышу.

Я швыряю мобильный на стол, и тот проезжает по гладкой поверхности, сбивает на пол ключи. Грохот, дрязг.

Раздражение.

На почте я прицепил брелок Вероники Игоревны к своей связке, и теперь на ней дремлют вечным сном и мёртвые птички, и ключи от гимназии, и тот спиральный ключ. Слишком странный для дверей гимназии и слишком незнакомый для Дианы. Откуда он? От чего?

Когда я поднимаю его, моё внимание приковывает надпись, которую выгравировали на головке.

«FFSWNOD»?

Нет. Э-э-э. «NWFOOD»?

«NWSEAFOOD»?

Проморгавшись от тумана в глазах, я поднимаю синего уродца и освещаю экраном телефона.

Ну да.

«NWSEAFOOD».

Абракадабра перекочёвывает в поиск сотового. Мобильный интернет грузит страницу медленно, издевательски медленно, и только спустя минуты две в первой строке появляется сайт с логотипом-рыбкой. Рыбка синяя, а флажок, которым она машет, красный — с надписью «NWSEAFOOD».

NWSEAFOOD

https://www.nwseafood.com › …

КОМПАНИЯ «NWSEAFOOD» — ОДНО ИЗ КРУПНЕЙШИХ В МИРЕ ПРЕДПРИЯТИЙ ПО РАЗВЕДЕНИЮ АТЛАНТИЧЕСКОГО ЛОСО…

Тыкаем в ссылку и ждём ещё с минуту.

Ждём.

Ждё-ом.

Как же я люблю наш Северо-Стрелецкий интернет!..

Неторопливо, по кускам, вылезает главная страница «рыбки», где плещется та самая лососятина. Я наскоро проглядываю текст приветствия и вбиваю в поиск по сайту «Северо-Стрелецк», затем Омск. Оба раза — шиш.

— Сына! — прорывается сквозь музыку.

Я вздрагиваю и после секундного колебания уменьшаю звук. Дверная ручка медленно поворачивается, елозя металлом по металлу, тихо клацает задвинутый шпингалет.

— Сына, открой.

— Я сделал тише.

В коридоре скрипят половицы.

— Я там мюнхенские колбаски пожарил. И оставил денег на холодильнике. Ты помнишь, что меня не будет?

— Я не голоден.

Мой желудок, точно в протест, оглушительно урчит.

— Ты Диану видел? — спрашивает батя неловко.

— Чё? — удивляюсь я.

— Ей нужны деньги? Ты ей предложил у нас пожить?

Не зная, как реагировать, я хихикаю. Откуда подобная забота?

Исподволь проникает чувство вины: что не сообразил, что вообще не подумал отвести Диану к нам. Хотя с её гордостью…

— Пап, мы с ней… мы сами разберёмся.

За дверью возникает пауза.

— Так ты предложил?

— Пап!

Пауза повторяется.

— У тебя всё в порядке? — спрашивает он медленно, вкрадчиво. Так войска топают в обход, когда не пробиваются по центру.

— Я не голоден.

— Почему в аптечке копался?

Ладони покрываются потом, будто у преступника на допросе.

— Можно не говорить при посторонних про мои прыщи?..

— Так… — Батя прочищает горло. — Так… а с учёбой?

Вот куда двигались войска.

Вот изначальная цель обходного манёвра.

Я с досадой выдыхаю носом. Вспоминается, как мы регистрировали батю в электронном дневнике. Он минут двадцать с ворчанием и матом заполнял анкету, выбирал секретный вопрос (это оказалась «Фамилия вашего любимого музыканта»), чтобы в итоге ужаснуться двойкам по географии и общаге. Объяснение, что я уже исправил параши, но преподы ещё не вписали новые оценки, батю не убедило. Пошли вкрадчивые вопросы, затем вдохновенная лекция на тему «ты должен учиться, чтобы уметь обеспечить себя и свою семью», которая звучала тем громче и возмущённее, чем яснее батя видел мой скепсис. Потому кулак ударил по столу, хлопнула дверь, и на неделю воцарилось угрюмое, кладбищенское молчание.

Так повторяется все годы учёбы — все десять лет я живу будто на минном поле. Одно неверное слово, и…

Когда Вероника Игоревна вела уроки, хотя бы по двум предметам мои оценки выползли наверх. Батя поотстал, но теперь… Вероники Игоревны нет, и мои способности явно не располагают к золотой медали — всё естественно возвращается на круги своя.

— Чё «с учёбой»? — с лёгким вызовом спрашиваю я.

— Мне звонил твой новый классный. Говорит, у тебя не ахти с тех пор, как Вероника Игоревна…

В голосе бати проступает столько тревоги и приторной заботы, что это вызывает раздражение:

— Пап, я очень устал.

— Ёперный театр, а я не устал? Переговоры, десять часов на кукушке, очередь в «Магните», чтобы купить твои любимые — не мои, заметь — мюнхенские колбаски, и под конец — разговор с ДВЕРЬЮ.

Я закрываю глаза и считаю до десяти.

— Пап, сорян. Спасибо, что пожарил… попозже поем. Насчёт Вероники Игоревны…

— Н-не понял?

— Вероника Игоревна — ты… она никогда не говорила об Омске?

Раздаются шаги, и ручка двери лязгает.

— Ты откроешь или нет?! Что я как баран перед воротами?

Подумав, я задираю рубашку и осматриваю бинты над раной. В свете фонаря, который вместе