Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

запах, и молнией пронзает воспоминание: год назад, коридор гимназии, мимо идёт Диана. Именно мимо — будто я призрак, будто меня там нет. Пряди её волос — ещё длинных, ещё рыжих — поднимаются от движения и щекочут мою скулу. Прикосновение столь отчётливо, будто это происходит сию секунду, и запах шампуня — манго и ананас — отчётлив, как никогда. И, как никогда, вымораживает это несоответствие: едва уловимое прикосновение и пустота, холод в глазах Дианы.

— …тур, ты меня слышишь?

Что Леонидас спросил? О докладе? О домашке? О моих опозданиях? Что??? Почему в гимназии учат всякой дребедени, а не тому, как вести себя в подобных ситуациях?

— Я что говорил по поводу хождения по одиночке? Ты не понимаешь слова «болота»?

— Тут… тут мостки.

В доказательство я стучу носком кроссовки по берёзкам. Стволы скрипят, и между ними собираются лужицы. По спине, по затылку заползает холод, и запах Дианы просачивается в щёлочки между воспоминаниями и реальностью. Густеет. Плотнеет. И скула зудит — будто волосы Дианы в самом деле щекочут меня.

— Где доклад по полимерам?

Я зажмуриваюсь. Дианы тут нет. Это запах. За-пах. Кто-то моет голову таким же шампунем. Может, Леонидас. Почему нет? Люди покупают одни и те же товары в одних и тех же магазинах.

Откуда же такое чёткое ощущение, что меня касаются волосы Дианы?

Откуда такая каша в мыслях?

— Артур?

Я открываю глаза: никаких Диан, никаких призраков. Разве что Валентин, который подходит по чавкающей, полузатопленной траве, демонстрирует не очень живой вид.

— Где доклад?! — не унимается Леонидас.

Доклад? Доклад! Доклад на пути между всемирной паутиной и десятью листами А4. Что тут скажешь?

— Он, типа, подзадержался.

— И чем ты вчера занимался?

Искал Диану. Да, для преподавателя это не аргумент, но все же. А ещё с учёбой получалось бы легче без чёртовой дисграфии. Попишите всякую учебную муру, когда от каждой буквы у вас ноет голова. Но и это не аргумент.

— Милый друг, — Леонидас оглаживает бороду, — ты не оставляешь выбора.

— Чё?

— Поставить в журнал двойку.

Валентин подходит вплотную и поднимает руку, как на уроке.

— Да будет доклад. — Я нервно хихикаю. — К следующей химии.

— ЭТО, милый друг, нужно было сделать ВЧЕРА.

— Ох, простите, моя машина времени на техосмотре.

Леонидас прикрывает глаза и долго молчит. Наконец он поворачивается к Валентину, который встал рядом и тянет руку к небу.

— Ты что-то хотел?

— Да. Не знаю, с чего вы грубили моему деду, но ему сейчас плохо. В следующий раз, пожалуйста, ведите подобные разговоры через меня.

С минуту Леонидас смотрит на Валентина: молча, тупо, будто не понял слов. Наконец устало трёт глаза.

— Валентин, милый друг… во-первых, я твой классный руководитель. Я тебя старше. Как и где вести разговор с твоим дедушкой, я, как взрослый человек, решу сам.

— Вы это Богу скажите, — выскакивает у меня.

Леонидас с удивлением оглядывается.

— Что-что?

— Богу! — с напором повторяю я. — Когда вас судить будут на том свете, вы Богу скажите, что вы старше. И что вы классный руководитель. И что это даёт вам право говорить, как вам хочется и с кем вам хочется.

На секунду или две воцаряется гробовая тишина. Воздух будто электризуется, моё лицо сводит от напряжения…

— Во-вторых. — Леонидас спокойно смотрит на меня. — Жду доклад. Принесёшь, тогда исправлю двойку.

Валентин открывает рот, поднимает руку, но Леонидас отрезает:

— Оба — свободны.

Он демонстративно идёт к бараку, а я не двигаюсь, я до эйфории ошалел от собственной наглости.

— Лихо ты вжарил. — Валентин поворачивается ко мне и с тревогой всматривается в пятно. — Тебе не надо в больницу? К хирургу, там, к патологоанатому?

Доля истины в этом присутствует: Артур Александрович ощутимо подтекает. Может, и впрямь к врачу? А Диана со своей конспирацией и топором пусть отправляется подальше. Скажу, порезали бандиты, или нож соскочил с хлеба, или инопланетяне изучали человеческую анатомию…

Пауза затягивается.

— Все путём. — Моё лицо изображает безмятежность. — Чё там в бараке?

Я направляюсь за Леонидасом. Валентин следует за мной и по-прежнему таращится на пятно крови.

— Там дохлая мышь, и она как-то подозрительно на всех смотрит. — Он задумывается и добавляет: — В церкви есть аптечка.

— Всё нормально.

Я демонстративно касаюсь пальцем липкой, влажной раны и, конечно, на коже отпечатывается красный кружок. Валентин смотрит на меня, как на идиота.

— Давай-ка деда наберу и сцыганю аптечку.

Из барака вываливаются классы, на узком настиле возникает пробка.

— Не надо никому звонить, — прошу я и, уступая дорогу Шупарской, едва не падаю. — Блин!

Валентин отмахивается, достаёт телефон, и на миг хочется принять эту помощь. Расслабиться, успокоиться, дать другу позаботиться о себе. Но потом Валентин поднимает взгляд — колючий, насмешливый взгляд человека, который делает что-то специально, назло. Который не помогает, а тревожит, беспокоит, бередит.

К моему горлу подступает раздражение:

— Ты себя видел? В гроб краше кладут.

— Мне поможет только опохмел. — Валентин подносит телефон к уху. — А тебе нужно промыть… перевязать. Что там делают? И не шататься со всякими рептилиями.

— Слушай, чё ты надоедаешь?

Лицо Валентина серьёзнеет, и рука с телефоном приопускается. Коваль и Олеся, которые фотографируются поодаль, оглядываются на нас.

Похоже, мой голос звучит громче, чем надо.

— Я, вроде как, помогаю, — с обидой отвечает Валентин.

— Если мне понадобится помощь от человека, который называет людей «рептилиями», я сообщу.

Валентин отшатывается и смущённо глядит по сторонам. Я шагаю прочь.

Сухая дорожка петляет, кроссовки окружает вода — проникает сквозь дырочки для шнурков, бежит ледяными змейками по стопе. На душе неуютно и гадко. Зачем я сорвался на Валентина? Туповатый, злобный десятиклассник с дырой в боку, который не понимает, что творит с жизнью.

Зато десятиклассник нашёл Диану. Хоть что-то сделал правильно.

Следующие минут двадцать проходят в поисках сортира, и он обнаруживается ближе в церкви, на самом краю болот. Типичный сельский туалет, где белеет рулон жёсткой, как наждак, бумаги, воняет сероводородом и бледно светит галогеновый фонарик на липучке.

Я забиваю брезгливость подальше: снимаю рубашку и аккуратно-аккуратно отлепляю бинты, которые вчера накрутил. С каждым слоем багряное пятно на белой ткани вырастает, отдирается все болезненнее, с большим трудом. Наваливается страх. Наконец призрачный свет галогенки озаряет катастрофу: края пореза вспухли, вместе с кровью сочится прозрачная жидкость.

Кажется, идея Дианы прижечь рану, как учил дедушка Рэмбо, была неплоха.

Я бестолково смотрю по сторонам, отдираю кусок рулона и, стиснув зубы, промокаю нарыв, пятно на рубашке. Боль плавит мозги; кровь размазывается по ткани, по туалетной бумаге, по пальцам.

— Издеваешься?

Наверное, я сделал что-то очень-очень