Его Сиятельство Вовчик. Часть 6 - Тимур Машуков

чтобы не небо содрогалось, а казна Дария!!! — заорал султан. — Действуйте. Время не ждет. Начинайте немедленно. Если завтра у Дария будут еще деньги, у тебя не будет головы. И подготовьте указ об экстренном сборе средств с богатых купцов. Под угрозой конфискации имущества.

Сеид-паша вздохнул, но не возразил. Все знали, что если султан решил, то оспаривать бесполезно.

Совещание затянулось до ночи. Ахмедшах отдавал приказы, подписывал бумаги, слушал доклады. Он был сосредоточен и решителен, но внутри у него все дрожало, как студень. Он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, и это чувство было хуже любой боли.

На следующий день по Стамбулу поползли слухи. Сначала тихие шепоты на базарах, потом громкие разговоры в кофейнях.

«Говорят, денег нет», — перешептывались торговцы пряностями.

«Султан спустил все деньги на свой гарем», — ворчали лодочники на пристани.

«Нас всех обложат налогами, чтобы заполнить дыру», — вздыхали ремесленники.

К вечеру уже никто не сомневался — казна пуста, и это не слухи, а факт.

На площадях начали собираться толпы. Поначалу они были тихими, но к концу дня к ним присоединились студенты медресе, подзуживаемые персидской разведкой, а потом и мелкие торговцы, которые почувствовали резко взлетевшие цены на фоне распространившихся слухов. Они кричали: «Хлеба!» и «Где деньги, султан?». Гвардейцы пытались разогнать их, но толпа только росла.

Ахмедшах, глядя из окна своего дворца на дым и крики, понимал: если он ничего не сделает, бунт начнется уже завтра. И тогда его снесут волной народного гнева.

В тот же день в гавань вошли корабли с корпусом янычар, которые экстренно вернулись из Египта. Ахмедшах приказал направить их в казармы и ждать новых распоряжений. Но когда янычары высадились на берег, они выглядели не как верные слуги, а как стая голодных волков. Их форма была потрепана, лица загорелы и суровы, и в их глазах читалась злоба — не на персов, а на того, кто не платил им жалованье уже два месяца. Да, именно два, хотя султану докладывали, что всего один.

Среди офицеров янычар выделялся один молодой командир, который вел себя слишком дерзко. Он требовал встречи с султаном, требовал объяснений, требовал денег. Ахмедшах послал к нему своего человека, но тот вернулся с пустыми руками.

— Ваше Величество, — доложил посланник. — Они говорят, что если не получат жалованье через три дня, они пойдут на дворец сами. И они упоминают имя Мехмета.

При звуке этого имени Ахмедшах вздрогнул. Мехмет был его старшим сыном, который уже несколько лет жил в Анталье и категорически не хотел возвращаться в Стамбул, понимая, что его тут ждет петля дульзиза. Султан думал, что Мехмет дрожит от страха, и эту проблему можно решить в любой момент. До поры о нем ничего слышно не было. Но теперь имя мятежного принца снова всплыло. Янычары поддерживали его. Они видели в нем альтернативу старому, жадному султану, который оставил их без денег.

Ахмедшах заперся в своих покоях и целый день никого не принимал. Он пил кофе, курил кальян, смотрел в стену. Мысли метались, как мухи в банке. Нужно было принять решение. Если он объявит войну Персии, это отвлечет народ, но война без денег — это самоубийство. Если он признается, что виноват кто-то другой — например, его же придворные маги, — это вызовет еще больше хаоса. Если он пойдет на поклон к янычарам и попросит их подождать, он потеряет лицо. А если потеряет лицо, то потеряет и власть, а с ней и голову.

И тогда он решил.

Наутро был издан указ, который гласил, что виновниками кражи казны являются персидские лазутчики, внедрившие в биржу зловредный магический вирус. Указ обвинял персов в покушении на благосостояние османского народа и требовал мобилизации для наказания врага. Тут же появились объявления, что султан лично возглавит поход на Персию, как только будут собраны деньги. С купцов снова потребовали налоги — на этот раз «добровольные пожертвования на оборону». Те, кто отказывался, объявлялись пособниками персов.

Слухи о войне разлетелись по городу быстрее, чем пожар по сухой траве. Часть народа действительно переключилась — вместо того, чтобы думать о пустой казне, люди начали обсуждать, как они разгромят ненавистных персов и сколько всего захватят у них. Патриотические настроения закипели, особенно среди молодежи. Кое-где даже прошли стихийные митинги в поддержку султана.

Но старые, бывалые янычары не купились на эту уловку. Они знали, что война требует денег, а денег нет. Их офицеры открыто говорили в казармах: «Султан врет нам. Он не сможет вести войну. Он просто хочет заставить нас замолчать и дать ему время. А потом нашими телами он устелет себе дорогу».

Командир, упоминавший Мехмета, распространял среди янычар листовки, которые гласили: «Мехмет — истинный наследник. Он вернет нам жалованье и накажет виновных. Не дайте Ахмедшаху обмануть вас снова».

В глубине души Ахмедшах знал: он обманывает всех. Он знал, что персы, скорее всего, не виноваты. Настоящий вор был тот, кто подсунул этот вирус, но следы вели в Персию слишком уж аккуратно, слишком чисто. Он был прожженным интриганом и умел различать настоящий заговор и липовый. Это был липовый. Но признаться в этом означало потерять все.

Он смотрел на карту Персии, висевшую на стене, и видел там горы, пустыни, города. Он никогда не хотел воевать с ними по-настоящему. У него не было ни людей, ни ресурсов. Но если он не сделает вид, что готов к войне, народ сметет его со всеми его министрами. Ахмедшах вызвал главного визиря.

— Готовь армию. Но медленно. Очень медленно. Мы будем собираться несколько месяцев. За это время я найду способ пополнить казну. Если нам повезет, Персия сама предложит мир, и мы сможем получить репарации. А если нет…

Он не договорил. Визирь понял и без слов.

За окном уже сгущались сумерки. Ахмедшах подошел к окну и увидел, как на улицах зажигаются фонари. Где-то там, среди тысяч домов, готовился бунт. Где-то там янычары шептали имя его сына. А он, султан Османской империи, повелитель правоверных, стоял у окна и чувствовал себя загнанным зверем, обложенным со всех сторон.

— Персия, — сказал он сам себе, пробуя слово на вкус. — Персия, Персия, Персия.

Звучало как заклинание. Как молитва. Как единственное спасение.

Он знал, что это обман. Но выбора не было.

Через три дня он подпишет указ о мобилизации и, наверное, впервые в жизни поедет в общую мечеть, чтобы показать народу свою набожность. Он будет говорить о священной