Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

читал об этом в газете, что некоего дядю привлекли к суду за то, что, получая 78 рублей жалования, он построил двухэтажный домик, который и зимой и особенно, конечно, в курортный сезон сдает внаймы приезжим.

— И хорошо, что привлекли! Правильно! — добавил Олег, останавливаясь перед Нетёловым и с каким-то профессорским видом смотря на него поверх своих стекол. — Этим самым, разрешите заметить, проведена теперь резкая черта между людьми, которые делают это на ворованные деньги и из ворованных материалов, и людьми, которые в обычных, коммунальных квартирах, потеснив себя, сдают некоторую площадь остро нуждающимся… Ну вот, как я — вам. Кроме спасибо, разрешите вам сказать, я ничего от людей не слышу.

Нетёлов не знал, что ответить… Действительно разница есть, и, пожалуй, действительно этому Олегу он может сказать спасибо. Но вообще-то!.. «Вот в вагоне бы разобрались!» — невольно и как-то бессознательно подумал он. Кроме того, не хотелось говорить: еще живо помнился пустой класс на курсах. Что-то будет завтра? Ну, хорошо, обстукает, определит то место, ну, а дальше-то что?..

Олег, не дождавшись ответа, присел на кровать, которая была поближе к Нетёлову.

— Вместе с тем, не подумайте, что я какой-нибудь ангел-благотворитель, — сказал он, выразительно смотря своими карими глазами. — Нет, могу открыто вам сказать, что я мечтаю о больших деньгах. Те, что мне присылают отец и мать, или вот эти кровати — все это, с вашего разрешения, чепуха!

— А зачем вам большие деньги? — спросил Нетёлов, начиная внимательнее слушать своего собеседника.

Он был старше Олега и чувствовал, что может задать такой прямой вопрос.

— Для машины, — быстро, как о давно продуманном, ответил Олег. — Но не для «Победы», а для ЗИЛа или, в крайнем случае, для «Волги».

«Мальчик еще, дурачок», — подумал Нетёлов, вспомнив это ходовое автомобильное мечтание теперешней молодежи. Однако тут же задав себе вопрос: «Ну, а я? Мне для чего?» — он не нашел ответа. И это было уже: они обедали с Ларисой, она тоже спросила о больших деньгах, и он что-то путался с ответом… Путался, но все же дал ей понять, что желания его не такие уж простенькие…

— Но почему обязательно ЗИЛ? — спросил Нетёлов. — Теперь, я слышал, в ходу «Запорожец». Самый дешевый.

— А мне не надо самый дешевый! — со значительным видом произнес Олег.

Дмитрий Устинович заметил, что его квартирохозяин время от времени, может быть для солидности, говорил важно, с весом. И сейчас это случилось, но на миг. И поздний приход Олега, и оживление на его бледном лице показывало, что ему не до сдержанности.

— Я, разрешите сказать, человек злопамятный, — проговорил он, вставая и прохаживаясь вдоль кровати. — И мне надо отплатить! Мне надо блеснуть…

И, наверное, памятуя, что квартирант его, как вагонный попутчик, — сегодня тут, завтра его нет, — с чувством откровенности и со своими старомодными «разрешите» охотно пустился в воспоминания, не такие уж далекие — в мальчишечьи годы…

Оказывается, там, в этих годах, был Фредик Переплетчиков, которого привозили в школу на отцовской «Победе». И на ней же увозили. Весь класс его презирал — или, может быть, делал вид, что презирал, — но Олег, презирая тоже, еще и завидовал ему. И («разрешите сказать правду») завидовал больше, чем презирал. И Фредик Переплетчиков догадывался об этом. Нет, он знал это. И чтобы нарочно позлить Олега, просил иногда мать присылать к большой перемене на этой же «Победе» еще и горячий завтрак…

Педагоги, конечно, осуждали все это, но некоторые, осуждая, все же относились к Фредику Переплетчикову с каким-то уважением — легче спрашивали, легче ставили пятерки. И получалась ложь: говорили одно, а делали другое. Ложь эта перекинулась на ребят. Нашлись два-три подхалима, которых Фредик Переплетчиков по дороге подвозил к школе и по дороге же отвозил из школы. Ребят этих побили, но педагоги, которые уважали баловня судьбы, заступились за них, обидчиков наказали, а «Победа» продолжала подъезжать к школе и отъезжать от школы. Тогда к ней сзади привязали дохлую кошку, которая, к общему счастью, долго, до самого милиционера, волочилась и подскакивала за машиной; потом, собравшись с силами, побили и самого автомобильного пассажира… Но нет, ничего не помогло: весь в синяках, Фредик Переплетчиков продолжал ездить и ездить… А Олег продолжал презирать и завидовать, причем больше завидовать, чем презирать. И тот знал это. И это было ужасно…

Так тянулось два года, до выпускного класса… Однажды к школе подкатила уже не потертая «Победа», а новенькая светло-зеленая «Волга», и из нее вышел… Да, конечно, он же и вышел. Это было уже слишком! Олег не знал, что делать: это светло-зеленое чудо, конечно, нарочно! Чтобы еще больше взбесить Олега! И оно будет завтра, и послезавтра, и еще, и еще. Оно доконает его, Олега. Он горел, бледнел — он не знал, что зависть может дойти до такого. Презрение уже совсем улетучилось, осталась только она — черная, все съедающая…

В этом смятении он не заметил растерянной улыбки на лице Фредика Переплетчикова — она ему все еще казалась надменной, хвастливой. Однако она была растерянной… Электрическая лампочка, прежде чем перегореть, потухнуть навсегда, иногда загорается ослепительным светом. Такой была и ненавистная «Волга» для Олега. У отца Фредика Переплетчикова накануне отобрали служебную «Победу» и передали ее в трест такси. Бывший баловень судьбы, чуть не плача, упросил знакомого шофера на «Волге», которого он перехватил за квартал от школы, подвезти его.

И лампочка потухла… Фредик Переплетчиков стал, как все, ходить в школу пешком, былое презрение и осуждение стали утихать, но зависть так не смиряется — Олег, вспоминая свои черные дни, чувствовал себя неотомщенным.

— Сейчас он уже три года как работает в одной строительной конторе, — глухо добавил Олег, вынимая красивую коробку с дорогими папиросами. — В вуз не пошел и, с вашего разрешения, ничего из себя не представляет… Но тем не менее, вот как хочется лихо, чертом пролететь мимо него на собственной «Волге», на ЗИЛе или даже на самой «Чайке»!.. — Он помедлил, взглянул поверх своих стекол. — Вы, конечно, скажете, что это мелко, глупо.

— Нет, почему же, я вас понимаю… То есть я хочу сказать, что вас можно понять.

Не «можно», а Нетёлову эта история была вполне понятна — она пробудила его недавние годы, когда он с неприязнью, с тоской смотрел на чужое преуспевание… «Чечелев же, конечно, не понял бы, — подумал он, — или отнес бы это к своим «присутствующим», ко второму разряду».

— Я тоже думаю, что тут есть что-то такое естественное для человеческой породы, — опять возвращаясь к профессорскому тону, произнес Олег Алексеевич, внимательно смотря на свою длинную дымящуюся папиросу. — Кроме