Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

— Я помню по газетам, что когда люди отправлялись на целину, то они все писали в своих заявлениях: «Трудностей не боюсь».

Чечелев обернулся к Нетёлову и какое-то время смотрел на него, не понимая главного сейчас для себя — куда клонит этот человек: за или против? Но тут же увидел, что из этого можно сделать «за». Двумя руками он откинул и пригладил около ушей свои длинные волосы, отчего лицо как бы выдвинулось вперед, вперед — в спор.

— Вот-вот! И это помогает головотяпам и лентяям спокойно жить с фефёлами. Писали, что «трудностей не боитесь»? Писали. Прекрасно! Ну и живите на целине, как Адам и Ева в раю: без штанов, и одно яблоко на двоих! И хотя на складе есть и штаны, и яблоки, и рукавицы, и простыни, да ведь их выписывать надо! Да ведь их доставлять надо! Да ведь в них потом отчитываться надо! А неохота… Проживут и так — не сахарные! Энтузиазм, он, знаете ли, все переборет, все преодолеет… — Чечелев передохнул, обвел взглядом слушающих. — Я бы этих самых спекулянтов на энтузиазме…

— Не продолжайте! Я уже догадываюсь, что, судя по вашему крутому нраву, этим людям не поздоровилось бы… — Арсений Тихонович посмотрел в окно, мимо которого в резком свете вокзальных фонарей медленно двигались пакгаузы, бетонные заборы. — Подъезжаем к станции, надо пойти перекусить, — он посмотрел на часы. — Из-за нашего разговора я опоздал в вагон-ресторан.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Приехав в Феодосийск, Нетёлов оставил вещи в камере хранения и отправился в гостиницу. В Москве это представлялось простым: нашел пристанище и пошел искать тот дом. Но оказалось, что к этому месяцу уже наехало к морю немало курортников; кроме того, в городе шло какое-то совещание, и мест в гостиницах не было.

Стоя в вестибюле гостиницы, которая была уже последней, он заметил пожилую женщину со шваброй, выжидательно поглядывающую на него.

— Вам, милый, небось голову некуда склонить? — спросила она подходя.

— Да, вот…

— Так попробуйте к Олегу Алексеевичу.

И она рассказала о каком-то молодом человеке, который принимает постояльцев, если ненадолго. Выйдя со шваброй за дверь на улицу, она показала, как идти, куда повернуть…

В городе было много белых зданий, море то виднелось, то чувствовалось, и Нетёлову показалось, что санаториев и домов отдыха тут, в приморском городе, много — может быть, даже все эти белые здания. Это вернуло его к вагонному раздумью: а что, если и там тоже дом отдыха или санаторий? Купить на неделю туда путевку… И он представил, как все пошли к морю или на экскурсию в горы, а он один в той комнате. Да, один, но вдруг входит Чечелев… Зачем? Причем тут Чечелев?..

…Дверь открыла белесая полная девушка в ситцевом платье и словоохотливо объяснила, что Алексей Феоктистович и его жена по профессии геологи и сейчас в отъезде, но их сын Олег скоро придет, и он может устроить с приютом.

Говорила девушка вежливо, приветливо, но Нетёлов почувствовал, что она не одобряет ни этого сына, ни этих ночевок.

— Посидите вот здесь! — она показала на стул в коридоре и, отворив дверь направо, скрылась.

Из-за двери слышен был ее голос и другой — спокойный, добродушный — мужской. Вскоре из этой комнаты вышел рослый, лет тридцати человек в летнем костюме голубоватого цвета. В руках у него была большая; испещренная пятнами акварельной краски тарелка. Он, видимо, шел в кухню мыть ее. Когда он стал удаляться, Нетёлов заметил, на его голубоватом пиджаке на середине спины темную, с коричневыми подпалинами дырку. Это было и забавно, и жалко — хороший был пиджак!

С вымытой тарелкой, с которой капала вода, он вернулся, и теперь Нетёлов увидел его чернобровое загорелое лицо. Заметив человека, сидящего в коридоре на стуле, этот, с тарелкой, кивнул ему и скрылся за дверью.

Нетёлов продолжал ждать, не зная, как занять себя, Вспомнил про местную газету, купленную при переходе из гостиницы в гостиницу. На четвертой странице в объявлении попалась на глаза Аквалянская улица, и Дмитрий Устинович досадливо вздохнул — когда же, наконец, с пристанищем будет решено и можно пойти туда?.. Да, пойти, но что найти? Если даже это санаторий или дом отдыха, то надо показывать паспорт, а это значит: кто был, кто внезапно уехал — все ясно… И все же не бросить, не отступить — надо пытаться, надо все испробовать. Вагонное «зря еду» уже прошло — крестик, возникший в Москве, опять осветился колдовским светом…

Поерзав на стуле, он поднялся, подошел к двери комнаты, куда недавно ушел человек с тарелкой, и постучал. Оттуда ответили «пожалуйста», и Нетёлов, войдя и извинившись, спросил: скоро ли все-таки их сосед придет?

— Он человек очень пунктуальный, — отозвалась полная девушка, и опять в ее словах было неодобрение. — Между морем и обедом он обязательно приходит домой. Скоро появится.

Нетёлов хотел было уже-уйти, но на обеденном, стоящем посреди комнаты столе заметил родное для себя: разложенный лист ватмана, пол-литровую банку с замутненной водой, акварельные краски, выдавленные на тарелку. И этот в прожженном пиджаке — над ватманом. Невольно спросил:

— Что это у вас?

— Не своим делом занялся! — добродушно отозвался чернобровый, звонко полоща кисточку в банке с водой. — Когда-то в десятилетке получал я пятерки по рисованию, и вот вспомнили это на мою голову! Заставили…

Так как ждать в коридоре одному было тоскливее, чем тут, Нетёлов задержался у порога, спросил — что же именно этот пятерочник делает? Тот ответил запросто: «Да вот гляньте!» — и Дмитрий Устинович подошел к листу ватмана. На нем сверху было написано «Левая стена», а прямоугольник, который изображал эту стену, был от потолка до полу заполнен забавными рисунками, изображавшими спортсменов-неудачников: пловец, пускающий пузыри; лыжник, хватающийся за елку; бильярдист, проткнувший, как яблоко, шар…

— Не ахти что, конечно! — вздохнув, сказал бывший пятерочник. — Но в молодежном кафе вешать серьезные картины тоже нельзя… «Стрелецкую казнь», например, или там «Иван Грозный с сыном»… Мне так кажется, во всяком случае.

Он рассказал, что ему поручили сделать эскиз одной стены, а остальные три делают — нарочно не сговариваясь между собой — другие доброхоты.

— Но ведь может получиться чепуха! Разнобой! — проговорил Нетёлов. — И в смысле общего замысла, и красочной гаммы… Если каждый отдельно-то!

— Ну вот и хорошо, что чепуха. Уж больно у нас серьезного в жизни много… Впрочем, что бы ни получилось, это только на месяц. Оформление мы решили менять, чтобы не надоедало. Благо руки-то даровые…

«Да, возможно, что и даровые, — подумал Дмитрий Устинович, — но не очень