Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Повернулся на спину. Под потолком еще горела голубая лампочка, но из окна уже шел серый свет недалекого утра.

Вспомнил — куда и зачем едет, представил мысленно тот дом. В недавней спешке, в суматохе он тоже его представлял, но как-то бледно, отвлеченно, — какой-то заброшенный дом… Лучше виделись стены, простенки, окна — то, что на плане. Там было написано — «Первый этаж». И дом почему-то представлялся одноэтажным… Глупо как! Сейчас понял: дом не одноэтажный, если на бумаге стоит эта пометка… Да даже не это! Такой дом почему-то виделся где-то на отшибе — пустым, покинутым… Ну да, желаемое казалось существующим, А на самом деле! Это мог быть обычный жилой дом на оживленной улице или учреждение…

И понял: едет зря! Все зря…

Эти стены, окна, простенки, двери, что были на плане пустыми, нарисованными, вдруг наполнились жизнью: на окнах стояли горшки с геранью, на стене тикали часы, висели увеличенные портреты, зеркало… И люди… Да, открывает дверь, входит, а его спрашивают: «Вам кого? Вам чего?» Были приготовлены слова, но не к этому, а к тому, желаемому, выдуманному дому, который представлялся в Москве. Какой-то сторож или какая-то старуха встречают его тут на опустелом крыльце, и он ей: «В детстве, знаете ли, я когда-то жил здесь… Хочется, бабушка, посмотреть, вспомнить…»

«Господи! Как глупо! Откуда у нас заброшенные дома! Живут всюду!..»

Ну, хорошо, не жилой дом, а учреждение. И тоже — мимо: до пяти — работа, потом все на замок! Ну, можно прийти посетителем в ту комнату, посмотреть издали на тот простенок, а дальше-то что?..

Дмитрий Устинович приподнимается на локте и смотрит в окно. В сером предрассвете бегут по насыпи темные шары кустов с трепещущими ветками — там ветер, которого тут, в тихом, сонном купе, и не слышно.

И опять — на голубой свет под потолком.

«Зря еду!..»

Или, что же, придется с кем-то сговариваться, кому-то открывать то́, о чем пока только он один знает. Но это… Это — прямо из газетной страшной строчки: «…вошел в сговор с…» Нет, домоуправу или коменданту того здания надо будет сказать что-то безобидное, простое…

И он начинает подбирать это безобидное и простое…

А поезд, обдуваемый предутренним ветром, мчится по накатанным рельсам, везя спящих людей, сейчас одинаково безгласных — спит добрый и злой, умный и глупый, великодушный и мелкий, смелый и робкий — одинаковые до утра, до начала нового дня их жизни… Не спит только машинист. Слева от него заалело небо и у узкого, как челн, облака — до этого синего — зарумянился борт; справа же, на горизонте, загорелась верхушка колокольни, потом — верхняя кайма далекого леса; небо стало быстро светлеть, и вот лучи солнца достигли уже последнего, самого низкого: заблестели впереди рельсы, заблестели длинно и нескончаемо — от паровоза до горизонта — и так быстро, сразу, словно их каким-то волшебством только что уложили на землю.

К этому предутреннему мигу Нетёлов, так ничего и не решив, уже спал…

2

Опыт жизни приходит к человеку постоянно, непрерывно, заметными и незаметными путями. От огня свечи, к которому тянется рука ребенка — и, обжегшись, больше никогда не повторяет этого, — до случайных, мимоходных разговоров, которые тоже что-то приносят… Ну что, кажется, прибавится от чужого мнения, которого ты не спрашивал, от чужих споров, в которых ты не принимал участия! Но нет, даже и это падает в копилку жизненного опыта.

…До Харькова пассажиры купе менялись, кроме пожилого дородного мужчины, который тоже ехал в Феодосийск. Может быть, прочитав где-то, что «отдых начинается с вагона», или привыкнув именно так проводить время в пути, он все время или спал или сидел в вагоне-ресторане. Когда он спал, на его большом полном лице было какое-то детское, добродушное выражение, и Нетёлов, вспоминая свой суматошный, внезапный отъезд, думал: «А вот у этого тишь да гладь!» И был рад такому соседу.

Но после Харькова все изменилось. В купе сел молодой, лет двадцати семи человек в стандартно-модном дешевом коротком плащике, с зачесанными у висков длинными волосами так, что наверху головы получался как бы гребень. Голос у него был невнятно бубнящий, который встречается и у чванливых, и у застенчивых людей.

Он выглядел лет на пять моложе Нетёлова, и по внешнему виду Нетёлов причислил его к общеизвестной бледнолицей бездельной братии. Но по тому, как тот умело расположил свои вещи, как ловко открыл на потолке вагона вентилятор, который до него не могли открыть, как аккуратно расстелил постель на верхней полке и, попросив разрешения, сел на нижней, Нетёлов подумал, что та братия, видимо, неодинаковая и этот пассажир из какой-то новой их формации. И глаза вон другие — какие-то всматривающиеся…

— Этот товарищ спит как ангел! — бубнящим голосом, но негромко сказал новый пассажир, кивнув на противоположную нижнюю полку. — Улыбается во сне.

— Да, он все время спит, — чтобы поддержать разговор, и тоже негромко отозвался Нетёлов.

— Как Теркин, в запас…

Но тут спящий пошевелился, и новый пассажир, вынув папиросу и взяв книгу, которую он ранее выложил из чемодана, вышел в коридор.

К вечеру стало известно, что нового зовут Чечелев Сергей, что он студент третьего курса педагогического института и что едет до Джанкоя. Больше того, стало известно и имя того байбака, который от Москвы только спал и ел, — Арсений Тихонович. Все это узналось потому, что этим двум лицам пришлось втянуться в длительный разговор. И из-за пустяка: не горела настольная лампа.

Она не горела в соседнем купе, и Чечелев, похаживая по коридору, заметил это. Собственно не лампочку, а остроносую старушку в темно-лиловом халатике, которая со своей книгой тянулась к тусклому свету под вагонным потолком. Чуть привстав, она держала книгу, как поднос, подставляя ее под верхний свет. Но иногда вместе с хилым светом падала на страницу ее книги и сонная рука пассажира, лежащего на верхней полке. Шевеля пальцами, рука эта как бы показывала старушке, что именно на этой странице самое интересное…

Чечелев догадался, что настольный свет не горит, и предложил старушке наладить его. Шнур и розетка были в исправности, но лампочка перегорела. Он обратился к проводнику — тот сказал, что «каким вагон принят — таким он и едет, никто не жаловался». Чечелев, громко бубня, потребовал достать для четвертого купе новую лампочку. Проводник ответил: «Сейчас у меня станция с заливкой воды, а капризами потом займусь…» Но и после станции он не принес лампочку.

Чечелев отправился к начальнику поезда, и тот пришел сам с новой лампочкой и, видимо, уже отчитанный настойчивым студентом, сам хотел ее ввинтить, но