Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

«Пиковая дама»

Они простились у Петровских ворот поздним, но еще светлым июльским вечером. Договорились, когда встретятся вновь, когда будут брать билеты в Туапсе — хорошо бы в один поезд, в один вагон…

Нетёлов пошел было в сторону своего дома — к Сретенским воротам, но потом повернул на Нарышкинский. Он любил этот широкий, тенистый сквер, только по краям освещенный фонарями («Для влюбленных — лучший в Москве» — была у него ходовая шутка). Сейчас тут стоял вечерний полумрак, не все скамейки были заняты, и он подумал о том, что хотя они с Ларисой провела чуть ли не весь день, но рано расстались: могли бы вот тут — на «лучшем» — посидеть…

Он прошелся по дорожкам, припоминая весь разговор с Ларисой. Сейчас без нее — когда его склонность к обидчивости уже ничто не сдерживало — что-то из этого разговора показалось ему более огорчительным, чем тогда, когда об этом говорилось. Кроме того, сейчас в голову пришли прекрасные, как ему представилось, доводы и возражения, и появилась досада, обычная досада ненаходчивого человека, у которого лучшие мысли приходят тогда, когда и высказать-то их уже некому.

Он вспомнил, что надо подумать о заглавном стенде выставки, и, сделав еще круг по Нарышкинскому скверу, пошел по бульварам домой к Сретенке.

Пошел домой, чтобы кончить день совсем неожиданно для себя…

Придя и выпив чаю, он сел за стол и принялся набрасывать эскиз стенда, с которого начнется выставка. Расположив рисунок-заставку слева и наверху, он от него повел три строки крупного текста, повел не думая, тем безликим шрифтом, который часто употребляется на плакатах. Отстранив лист, Нетёлов нашел, что все хорошо. То есть все привычно, знакомо… Тут он вспомнил сегодняшнюю демонстрацию моделей и фойе зала, куда выходил покурить. Ну да, тут он увидел альдине, эрбар, елизаветинский…

Дмитрий Устинович вынул из портфеля купленный сегодня «Альбом шрифтов», полистал его; бумажка, которую он тогда в фойе переложил, сейчас выпала. Он поднял ее и развернул.

На бумажке был нарисован карандашом план многокомнатного дома, наверху стояла надпись: «Феодосийск, Аквалянская улица, дом 39». Рассматривая план, Нетёлов обратил внимание, что одна из угловых комнат была вычерчена более обстоятельно: показана и толщина стен, и оконные и дверные проемы, и даже нарисован кубик голландской печи. Но главное — в простенке между двумя окнами был резко начерчен тем же черным карандашом квадратик с жирным крестиком. От белых полей плана к этому крестику шла стрелка, и было понятно, что вся эта бумага появилась на свет только ради этого — показать, где крестик, где что-то есть… Какое-то оно…

…Все зависит от характера, и потому нет житейских событий, к которым было бы одинаковое отношение. При пожаре одни смотрят, другие советы подают, третьи воду таскают, а четвертый и того пуще — бросается в огонь за несмышленым дитятею. То же и при удаче. Характер мнительный не поверит ей; решительный поскорее оседлает ее; хвастун будет таскаться по знакомым, упоенно сообщая, что именно ему привалило; расчетливый сразу прикинет, как с этим привалившим надлежит поступить; жадный переспросит: все ли Фортуна дала, не утаила ли?

Нетёлов же Дмитрий Устинович растерялся…

Какое-то время он сидел, соображая: что это может быть? Этот крестик… Эта стрелка… Сигнал, что надо укрепить простенок между окон? Может быть, тут обнаружились осадка, перекос? Или течь, грибок завелся? Может, просто — надо выбить, убрать простенок. Но тогда тут будет какое-то тройное окно… Зачем?

И вдруг все в сторону, и в памяти — мелкий шрифт — шрифт происшествий — на последней странице газеты: «…в Хрустальном переулке при разборке стены здания рабочими было обнаружено углубление, в котором оказалось…» Но и после — сколько таких случаев!.. Хрустальный, может, потому сразу вспомнился, что когда-то первым на глаза попался в газете, но потом такие же находки то там, то здесь — по Москве, по городам…

…В стране начиналась большая стройка, которая не только занимала пустыри, но и теснила старые, отжившие свой век дома, особняки, лабазы. И вот тут-то из-под разобранных стен и простенков, полов и потолков стало появляться на свет божий когда-то припрятанное, замурованное. Лежало оно, ждало своих замурователей, а те, перебиваясь на чужбине, ждали времени, чтоб вернуться к своим лабазам, особнякам и вот к этому золотому идолу, запрятанному в камень… И кто знает — может, сроки жизни подходили или терпения не хватало, и замурователь чертил на бумаге — как завет — своему потомку или посылал этот чертежик верному человеку, находящемуся в России, который мог на месте и приглядеть за идолом и — если обстоятельства позволят — добыть его…

Дмитрий Устинович так и понял этот план квартиры в Феодосийске, найденный в «Альбоме шрифтов»… Лукавая вещь — книга! Спрятал этот верный человек от чужих глаз чертежик в книгу, да и забыл — в какую… И тут Нетёлов вспомнил голубые двадцатипятирублевки — пустые, бессмысленные уже, — посыпавшиеся при нем из старого журнала… Может, и здесь тоже — вчерашняя радость! Нет, бумажные деньги в стены не закладывают, бумагу беглецу и с собой легко было бы захватить. И Нетёлов, представив, что там могло быть, — растерялся.

7

Поздно воротился он в смиренный свой уголок; долго не мог заснуть…

«Пиковая дама»

За окнами была летняя ночь. С пятого этажа дома, стоящего на горе неподалеку от Сретенки, было видно зарево света над улицей Горького, а чуть вправо, на крыше здания «Известия» мелькали лампочки бегущих световых строчек. И от зарева, от строчек небо в этом краю казалось беззвездным — проступали только две-три с резким блеском звезды.

Нетёлов отошел от окна, «Альбом шрифтов», начатый эскиз заглавного стенда валялись на диване, валялись как забытые, а на столе под светом абажура — так в театре лучом освещают главное — лежал листок с жирным черным крестиком…

Нет, это еще не было главным, ибо все казалось призрачным, путаным, недостижимым… Ну хорошо, завтра он бежит в профком за «горящей» путевкой в Феодосийск (странно: сегодня утром та, в кудряшках, уговаривала его, а он сам отказался от этой «горящей!»), но дальше что? «Горящую» или уже выдали, или сдали. Если же она еще тут и он ее получит, то надо отдать путевку в Туапсе… А Лариса? Все их планы?

Он слышал, как в коридоре зазвонил телефон. Потом ему кто-то из соседей постучал в дверь, и он пошел к телефону. Вернулся через три минуты и не мог сразу вспомнить: с кем же он говорил? Но пока ходил, говорил, ему показалось, что, пожалуй, с Ларисой как-то уладилось… Нет, не уладилось, а предположил, что вдруг может