Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

— Простите, товарищ начальник, не будем поощрять недотеп и лентяев! Каждый должен делать свое дело, и делать его хорошо… Товарищ проводник, пойдите сюда! Вот лампочка. Ввинтите ее…

И странное дело! Большой усатый человек тотчас подошел и тотчас, хотя и ворча под нос, сделал то, что сказал ему этот молодой неотвязный хлопотун.

Лампочка на треугольном столике загорелась, остроносая старушка, давно испытывавшая смущение, что, помимо ее желания, она причинила столько хлопот, теперь наконец-то опустилась со своей книгой на нижнюю полку, к столику и, поправляя темно-лиловый халатик, улыбаясь, кивая, поблагодарила своего благодетеля. Но тот отнесся к этому неожиданно сурово.

— Вы меня простите, — сказал он, — я не смею вас учить… Но почему вы такая… ну, такая тихая, нетребовательная! Едете от Москвы без лампочки, портите глаза и молчите!..

3

Когда Чечелев и Нетёлов, который молча наблюдал всю эту сцену, вернулись к себе в купе, их грузный пассажир с нижней полки находился в необычном для него состоянии: не спал и не ел. Сидя у окна, в изголовье своей смятой постели, он, усмехаясь, смотрел на входящего Чечелева.

— Узнаю молодых петушков! Такой шум в коридоре поднял, что я даже проснулся, — сказал он.

— Это вам показалось, — пробубнил Чечелев. — Шума, по-моему, не было… Просто вам пришла пора проснуться.

— Я все слышал.

— Очень приятно… Тут секретов не говорили.

Задетый его тоном, мужчина продолжал усмехаться, но уже со снисходительным видом.

— Глупо это все, молодой человек!..

— Моя фамилия Чечелев, зовут Сергей… — Он подошел к своей верхней полке, из-под подушки вынул листок с расписанием поездов.

— Ну, глупо это все, Чечелев Сергей!

Взглянув на расписание, молодой пассажир положил его обратно, обернулся к зеркалу и двумя руками пригладил волосы у висков. Не спеша сел на нижнюю лавочку и, бубня, спросил у собеседника его имя и отчество. Ответив, тот полез в вагонную сетку за яблоком — совсем не есть он, видимо, все же не мог.

— Так что же именно глупо, Арсений Тихонович? — помедлив, с подчеркнутой вежливостью спросил Чечелев.

— По-моему, всякий пересол. Когда говорят, «не проходите мимо», — Арсений Тихонович назидательно постукивал откусанным яблоком по столику, — это значит, не проходите мимо чего-то существенного, в которое надо вмешаться. Но если завинчивать все незавинченные шурупы, менять все перегоревшие лампочки и каждую старуху переводить через дорогу, то это, товарищ Чечелев, уже чепуха! Чересчур! Пересол!..

Чечелев стряхнул со своих дешевых студенческих, но модных брюк какую-то пушинку.

— Но вы, надеюсь, — спросил он, поднимая голову, — не против вообще завинчивания шурупов, новых лампочек и переведения через дорогу старух? Не против? Значит, весь вопрос: кто это должен делать? Вы правы, что делать это одному человеку трудно, это чересчур… Но если поделить это дело, ну, например, пополам с вами — то уже хорошо! Уже вдвое легче! А если с сотней, с тысячей, с миллионом людей! Тогда, вероятно, на каждого «не проходящего мимо» придется всего один шуруп, одна лампочка и одна старуха в год. В год! Это, по-моему, не так много… Неправда ли? Не чересчур? Не пересол?.. Это, по-моему, даже вы осилили бы!..

Арсений Тихонович добродушно усмехнулся.

— Почему «даже»? — полной рукой он запихивал в неудобную вагонную пепельницу огрызок яблока. — Я — директор одного небольшого заводика, и мне по бытовой линии приходится много этих шурупов завинчивать. Не один в год! Нет, нет, не один!.. И выискивать, высматривать их по чужим купе мне не надо. Не требуется! Шурупы сами идут, сами просятся… Приходят вот такие молодые, — откинувшись на подушку, лежавшую за его спиной, Арсений Тихонович кивнул на сидящих против него Чечелева и Нетёлова, — и объявляют, что женились, что комнатку им надо бы…

— Вы обещаете и не даете? — быстро, чувствуя себя задетым, проговорил Чечелев.

— Обещаю и даю.

— Это похвально… Но, к сожалению, к нашему разговору это не имеет никакого отношения! Предоставлять жилье рабочим входит в ваши служебные обязанности. Вот почему «шурупы» сами к вам приходят… — Чечелев не без притворства сделал внимательное лицо. — Интересно было бы, уважаемый Арсений Тихонович, послушать о тех «не проходящих мимо» случаях, которые происходят у вас, так сказать, во внеслужебное время.

Арсений Тихонович подмигнул Нетёлову:

— Вы слышите? Похлопотал человек о какой-то лампочке и уже возомнил, уже нас допрашивает: «А вы? А вы?»

Нетёлову, который все время следил за разговором, но молчал, тут пришлось тоже что-то сказать.

— Когда у нас говорят «не проходите мимо», — начал он, — то это обычно бывает о драке… Когда трое на одного напали…

По тому, как его слушали, Нетёлов понял, что он говорит что-то не то. Но он все же докончил свою мысль:

— …Но кому охота в чужую драку ввязываться! Да еще безоружному… Тут, по-моему, и винить нельзя, если…

— Не об этом! — Чечелев, поморщившись, махнул рукой. — Этому «не проходите мимо» тысяча лет! Во все времена случалось, что трое негодяев нападали на одного, и испокон веков стыдили тогда трусов, которые были рядом и не заступились. В одном старом журнале, я помню, карикатуру видел. «Что? Режут? Побежим, Ванька, домой, а то в свидетели попадем!» Так не об этом речь! Не это «не проходите»! А новое, хозяйское «не проходите»!..

И Чечелев, разойдясь, видимо напав на давно продуманное, стал горячо говорить о том, что сегодняшних наших сограждан можно разделить на две части: на хозяев жизни и на присутствующих в жизни. И те и другие честно, старательно работают в этой жизни, но одни отвечают и за работу, и за жизнь, вторые — только за свою работу. Это совсем разные люди! Хозяин до всего доходит, он влезает во всякие «не свои», во всякие «чужие» дела: почему это сделали так, а не этак; почему помирились на плохом, когда надо требовать хорошее; почему тут поставили дурака, когда умных много!.. Такому хозяину легче вмешаться в чье-то головотяпство, в чью-то несправедливость, в нечестность (которые лично его даже не побеспокоили), чем не вмешаться в них. Ему спокойней будет на душе, если он заступится за народное добро, за народные интересы, чем пройдет мимо…

Присутствующий же тоже все видит, все знает, но ни во что не вмешивается. И радости, и горести у него только свои, о своем… И получается, что жизнь отпускает ему, словно сирой богаделке, какую-то долю, какую-то порцию благ, и она, богаделка, только за этим подаянием и должна присматривать. А что чужое, людское — разбирайтесь сами. Да, это вор, но у меня он, слава богу, ничего еще не украл. Да, это дубина, но «дрова наломал» он