Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

уладиться… Но все равно все — к черту! Все — назад… Ведь по «горящей» путевке надо выезжать через два-три дня, а выставка?!. Кто же будет заканчивать выставку? Вспомнился сегодняшний разговор с франтоватым директором о голубом бархате — занозистый, какой-то унизительный разговор, — и представилось, как этот пижон цедит сквозь зубы: «Уехал? Бросил? Я же говорил вам, что это за человек! Взыскать с него все до копейки!»

И как только этот барьер оказался непреодолимым, то и первый, с Ларисой, который он не перешагнул, а только как бы отстранил — опять встал перед ним и тоже загородил дорогу в Феодосийск. И тогда пришло успокоение. Обычное малодушное успокоение: раз нельзя, то и не надо добиваться. Но было и приятное: ничего не придется менять, ничего не портить — все пойдет так, как они мечтали с Ларисой… А уж потом, когда после Туапсе вернется в Москву, подработает на выставках — осенью самая пора выставок, — тут он и съездит в Феодосийск. Легко и просто — он же постоянной службой не связан.

С этими мыслями — успокоительными и разумными — он разделся и лег спать.

Но глаза и не сомкнулись. То первое острое чувство, которое пронизало его, когда он понял, что это за бумага, сейчас вдруг снова ожило, и все успокоительное и рассудительное отлетело…

…Да, долгое время влача жизнь неудачника, совершая неразумные, а то и нелепые поступки, он из-за самолюбия всегда старался утешить себя, обелить свою жизнь, выставить ее в лучшем, чем она была, виде. Но временами перед самим собой все же признавался: это все от неприязни к чужим успехам, к тем, кто много работает, кто продвигается в жизнь. От этих признаний переставали действовать те самоуспокоительные примочки, которые Дмитрий Устинович при каждой своей незадаче прикладывал к пораненному самолюбию, и тогда прожитая жизнь открывалась во всем своем неприкрашенном виде.

Неудачники были во все времена, ибо всегда рождались люди, которые или не имели ни к чему призвания, или поздно находили его; всегда рождались люди, у которых было превратно-преувеличенное представление о своих возможностях, способностях, талантах, и, наконец, всегда рождались люди, другой раз даже одаренные, но предпочитающие лень и покой энергичной, вдохновенной — ну и, конечно, беспокойной — работе.

Но у этих нелюбимых детей Фортуны — какие бы причины ни способствовали их появлению — всегда было одно общее, естественное в их положении состояние: они жили в полжизни, в четверть жизни, ограничивая себя и в том, и в этом. И потому не удивительно, что мечтой… нет, жаждой, страстью их было — вырваться из этого ограничения.

Но как?..

И тут каждое время показывало для этих жаждущих свои волшебные картины. Вдруг по наследству — имение, фабрика, магазин; вдруг — подряд на казну или нефть, уголь, золото на твоем участке; вдруг — безумный карточный выигрыш… В наше время — другое манящее: вдруг — высокий пост, почетная должность; вдруг — лауреат; вдруг — в газете портрет новатора — твой портрет; ну и, конечно, старое, неизбывное и все еще обольстительное — вдруг большие деньги…

С того времени, когда у Нетёлова жизнь как бы наладилась и он все реже врачевался самоутешением, многое изменилось у него. Он будто нашел себя, приободрился, приосанился, ограничения, которые он вынужден был налагать на себя, хотя и теперь иногда чувствовались, но, конечно, намного сократились; не урезанная, а пожалуй, уже полная жизнь открывалась перед ним.

Но прошлое не уходит бесследно и где-то живет подспудно. Так, в детстве, имея немало игрушек, он всегда мечтал о тяжелом, как бы литом заводном паровозе, который тащил уйму вагончиков. Тот и тащил их, но не у него, а у двоюродного брата Алешки, и не он, Митя, а Алексей заводил ключиком этого чудесного железного крепыша. И что же! Уже взрослым останавливался он около витрин игрушечного магазина, находил своего красавца, стоящего на круговых рельсах, и — мысль: «Не купить ли?»

Так и тут. В незадачливые, горемычные дни жизни часто мерещились ему большие деньги, неизвестно — за что и откуда полученные. Иногда, распалясь, подыскивал и за что: вдруг пишет великолепную картину, и богатый клуб покупает ее черт знает за сколько; или вдруг изобретает новый способ нанесения рисунка на ткань — фантастически дешевый и производительный, — и опять бешеные деньги… Со временем, когда дела у Дмитрия Устиновича поправились, эти волшебные миражи стали отходить, тускнеть, но при случае — как тот паровоз на витрине — опять тянули к себе и под напором обольщения разгорались своим колдовским светом.

8

…ему пригрезились карты, зеленый стол, кипы ассигнаций и груды червонцев.

«Пиковая дама»

Лег спать, но глаза не сомкнулись. Колдовской свет разгорался в ночи, и успокоительно-разумное решение — не спешить, ничего не менять, а поехать в Феодосийск потом, после возвращения в Москву — отходило, отлетало. Забытая, но, оказывается, живучая жажда обогащения проснулась и сейчас торопила. Зачем откладывать, зачем два раза ездить на юг! Надо, как решили, ехать в Туапсе, а там — оставить Ларису и самому на несколько дней махнуть в Феодосийск! Вот и все! И это втройне хорошо: ничего не придется менять с Ларисой и с домом отдыха, куда уже получена путевка; не придется бросать недоделанную выставку, и третье, главное — поскорее к этому крестику в простенке…

Дом давно уже затих, спал. С ночной смены пришел Васюков, слышно было, как он умывался в ванной комнате — умывался, как всегда, с открытой дверью, и Нетёлов представил темную от его рук воду, льющуюся в белую фаянсовую раковину. Потом и Васюков затих. Где-то, этажом выше, пробило три часа ночи, и удивительно было, что раньше никогда не слышал этого боя часов — всегда спал в это время…

…Нет, ничего скорого не будет, если поедет сперва в Туапсе, а оттуда — в Феодосийск. Конечно, это скорее, чем после возвращения в Москву, но… Ну, конечно, в Туапсе они с Ларисой должны быть через одиннадцать дней, пока устроится в доме отдыха, пока купит билет на пароход или поезд — раньше чем через три-четыре дня из Туапсе в Феодосийск он не выберется… Итого — две недели. С сегодняшнего дня пройдет две недели! А там за это время… Смешно! Лежало оно столько лет, а тут вдруг кто-то… Но ведь и в Хрустальном переулке тоже так было: лежало-лежало, а в один прекрасный день каменщики пришли ломать стену…

Наверху опять пробили часы. Нетёлов нетерпеливо, досадливо перевернулся на другой бок, взбил подушку. Тело было вяло, устало — оно как бы уже спало, но голова — свежая, ясная, будто еще и не помышляла о сне. Глаза остановились на противоположной стене, на