Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

этот оформительский, выбранный, так сказать, не обстоятельствами, а им самим, он ценил. И как всегда делал, старался это свое личное представить в выгодном и лестном для себя свете. Он так и говорил знакомым:

— Полная самостоятельность, никто не вмешивается в творческий процесс.

По прошествии же времени, когда Дмитрий Устинович порозовел лицом, приоделся, приосанился, стал, бывать то там, то здесь, он как-то сказал, уже искренне, без самоутешительства, и уже не о творческом процессе:

— Тут что хорошо! Нет крохоборчества. Все желают, чтобы их достижения выглядели эффектно. Поэтому не наводят экономии ни на материалах, ни на оплате…

Это, сказанное, может быть, невольно, было сейчас для него главным: бог с ней, с публикой, которая проходит мимо его ненужных художеств, но деньги-то платят! И немалые…

Тут-то и началась для Нетёлова жизнь-дорога — древняя, исхоженная — беспамятно вперед и вперед, от одних денег — к другим… Нет, он не похаживал по бульварам, вроде того давнишнего — из кино — композитора, а набирал и набирал заказов. Правда, больше искал, чем набирал, но все же это было теперь куда привлекательнее, чем композиторские моционы. И древняя дорожка приводила к древнему же коварному превращению — была душа одной, а стала другой… Как пыль дорожная: не только ка ноги садится, но если долго идти; то и на зубах скрипит…

3

Когда за именинным столом по поводу находки денег с царскими портретами Дмитрий Устинович высказал — хотя и в шутку — нечто похожее на корыстолюбие, это не было случайным: и жизнь его, и душевное расположение к такой жизни давали о себе знать. И событие, о котором пойдет речь, происшедшее полгода спустя, пошло по тому же пути.

…В первых числах июля Нетёлов отправился в профком за путевкой на Кавказское побережье, под Туапсе. Он долго хлопотал о ней, так как сюда, под Туапсе, ехала одна девушка, знакомство с которой только началось, и потому было в самой лучшей стадии.

В профкоме бойкая женщина в желтых кудряшках, которая занималась путевками, протянула Нетёлову красивый, сложенный вдвое листок с нарисованными синими кипарисами.

— А вот не взяли бы вы в Феодосийск? «Горящая», так сказать, путевка… Прекрасный дом отдыха! В Крым и дорога дешевле, чем на Кавказ.

Нет, Дмитрию Устиновичу, конечно, никакого Феодосийска не надо было! Эта, в кудряшках, понятно, не знала, какое значение имело для него именно Туапсе. Чуть-чуть — и то, наверное, из-за склада его характера — задели лишь слова: «Дорога в Крым дешевле», но тут же пропали.

Нетёлов посочувствовал приунывшей женщине, успокоил ее — в конце концов, «горящую» можно сдать, — внес деньги в бухгалтерию, получил свою путевку под Туапсе и поехал на край Москвы, в сторону Измайловского парка, где в одном из клубов готовилась выставка.

Столяры уже сколотили фанерные стенды, установили их, загородив окна, отчего в вестибюле клуба уже с утра зажгли свет. Остановка теперь была за дальнейшим: краской будут покрывать стенды или материей? Увидав входящего художника, два столяра, бросив папироски, поднялись, пошли к нему навстречу.

— Может быть, Дмитрий Устинович, — сказал один из них, — пока суть да дело, морилкой по ним пройтись?

Столяры знали, что у художника-оформителя нелады со скупым директором завода, но Нетёлову было неприятно, что они знали, какие именно нелады: ему, руководителю работы, директор не отпустил — как обычно это делали другие директора — подотчетную сумму, а сам, по мере надобности, давал деньги, то есть вмешивался в расходы. Для самолюбия Нетёлова это было тяжело. Кроме того, экономия и расчетливость директора могли повлиять и на оплату труда самого оформителя.

Дмитрий Устинович, не отвечая столярам о морилке, потрогал, покачал стенды: плотно ли стоят.

— Вот этот чего-то хромает, — сказал он. — Надо того…

И неторопливой походкой, откинув русые волосы назад, со строгим, как бы обличающим взглядом он, перейдя улицу, направился в заводоуправление — в кабинет директора.

Нетёлов любил заранее приготовлять эффектные фразы и потому, пока переходил улицу, два раза повторил про себя: «Если у завода не имелось возможности устроить приличную выставку, то можно было купить только коробку канцелярских кнопок и все экспонаты просто приколоть к любой стене!»

И с выражением иронии, подняв белесые брови, он сказал это в кабинете. Но разговор получился резкий, громкий, заготовленная фраза была смята, и тот, кому она предназначалась, не смог оценить ее. Директор был какой-то новой формации — в узких брюках, в галстуке-бабочке, тонкий, хрупкий телом — и, вероятно, из-за своего довольно малого директорского стажа не любил долгих, нудно-обстоятельных разговоров.

— Слушайте, дорогой товарищ художник! — прервав Нетёлова, сказал он. — Царская Россия славилась казнокрадами… Это были лихие люди. Один, я читал, даже ухитрился украсть и перепродать железнодорожную ветку с паровозами, с семафорами и с усатыми кондукторами. И эти ловкачи большого осуждения в обществе не вызывали. Ведь что такое казенные деньги! Это — ничьи деньги!.. А у нас не то! Нет, казна у нас не та! Наш завод ворочает миллионами, но дать вам двести рублей на дурацкий голубой бархат я не могу. И не дам! Мы устраиваем выставку не для парада, а для обмена опытом. И ваш бархат тут ни к чему. Сейчас принято ссылаться на высокие моральные кодексы, но ко мне это не относится: я и до этого берег народную копейку!..

Дмитрий Устинович с тем же строгим, но уже обиженным лицом вернулся в клуб и с независимым видом — будто это он сам решил — велел столярам покрыть стенды морилкой. Отгоняя обидный для него разговор, он с озабоченно-деловым видом покопался в фотографиях-экспонатах и в заготовленных — пока в карандаше — заставках и виньетках; примерил на стенде некоторые из них то так, то сяк; потом сказал столярам, что именно делать дальше и, многозначительно хмуря белесые брови, вышел из клуба.

4

На метро доехал до Библиотеки Ленина, тут, неподалеку, на углу Манежа, он должен был встретить Ларису Николаевну — ту самую, которая в середине июля тоже ехала в Туапсе. До встречи оставалось еще полчаса, Нетёлов зашел в нижний этаж Военторга, выпил томатный сок, съел холодный, похожий на коричневую резину пирожок и по дороге к Манежу забрел еще в маленький магазин букинистической книги. Дорожа деньгами, он книг не покупал — считая, что все можно достать в библиотеке, — но знал, что рыться в книгах — занятие благородное, интеллигентное, да и можно иной раз напасть на что-то и интересное, и дешевое. И сегодня действительно подвернулся «Альбом шрифтов», изданный в 1933 году. Вот это дело! И с большой скидкой.

Когда он подходил к углу Манежа, Лариса Николаевна уже стояла