Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Ужухов сложил одеяло, стал заталкивать его в мешок и тут вспомнил свое вчерашнее, легкое, свободное и какое-то чистое чувство, с которым укладывался спать. Сейчас понял — это было от зуба, который перестал мучить. А так чему же радоваться — вот он, мешок, одеяло, бидончик, с которыми он был там! Был, хотел, по дела не доделал… Народ сновал туда-сюда, касса выбивала билеты, от платформы только что отошла электричка с людьми на работу — на открытую, простую, безбоязненную работу, — и он стал думать о том, что и он так мог бы… Тоже вот в кассу, тоже дырк-дырк — и отправляйся!

И чтобы душой присоединиться к этому люду, он стал ругать недоделанное дело: сидел, как пес бездомный, под полом, не смей шелохнуться, а на него опивки выплескивали! И получалось: не потому дела не доделал, что не было возможности, а потому, что не хотел его доделывать. А раз так, то и он может жить и кормиться, как вот эти с билетами…

Бывают такие дни, когда надо, хочется утвердиться на какой-то фартовой, удобной мысли, но она не дается. Вот и тут… Вынул папиросу, начал искать, охлопывать по карманам спички. И дохлопался до заднего, брючного кармана. А там что-то твердое, маленькое. Вынул, развернул бумажку — часы наручные… И сразу вспомнил давнишнюю поездку на электричке, руку с часами — с этими вот! — держащуюся из последних сил за вагонную перекладину… Вот это да! Вот и присоединяйся к этим, с билетами! Раньше часы и часы — немудреный слам, а теперь гиря стопудовая, чтоб опять на дно… Можно, конечно, их в реку бросить и руки обтереть, но это не то…

Потянулся к соседу, чтоб прикурить, и вдруг, пристукивая каблучками по перронным доскам, — молодая хозяйка! По лицу Надежды — румянец пятнами, в руках лакированная черная сумочка с оборванной ручкой, а сама как во сне — ничего не видит, только кассу. Опять двойной дырк-дырк, и она уже там — через линию, к электричке на Москву…

«Ну вот, когда не надо! Наконец-то ведьма на даче одна!»

Но это не злит, не беспокоит — с этим в душе как-то уже покончено. Сейчас хочется вернуться к тому, что вчера, после зуба, было: легко, свободно, чисто на душе. И молодая хозяйка на той, московской, платформе как-то сейчас к месту, в масть. «За хорошего человека заступился», — повторяет он вчерашнее, и сам будто лучше, будто красивее. Но тут же и часы — гиря стопудовая…

Электричка на Москву укатила, платформа освободилась от людей, обнаружились зеленые скамейки, которых до этого не было видно, а за ними — пристанционный лужок на солнце с ползающей на четвереньках годовалой девочкой в розовом платье.

Эти четвереньки напоминали другие — в темноте, в подполье, — напоминали недавнее и из недавнего последнее: узлы с мехом, вытаскиваемые из «Волги»…

«Стой, Василий! Замри! Другого такого случая не будет!»

Ну, да, мало того, что сдаст гирю, а еще и пропавшее меховое добро государству вернет! Неужто к такому человеку без сочувствия?..

Поползав по солнечному лужку, девочка, качаясь на толстых, но еще не окрепших ножках, встала и принялась махать ручонками всем и всему: людям, уже опять набиравшимся на платформе, солнцу на небе, траве на лужке…

Ужухов выкурил еще папиросу, переложил часы поближе, в боковой карман, и, насупившись, встал. Подошел к кассе — она была рядом — и почему-то громко, будто что-то подтверждая, потребовал билет.

Компостер и ему дважды, с отлетом, ухнул дырк-дырк — пробил тонкие, как иглой дырки. Он поднял билет на свет: «26 VIII» светилось там — светилось, чтобы он мог запомнить этот день.

1958—1960

ОДИНОКИЙ ПОИСК

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова.

А. Пушкин.

«Пиковая дама»

Книги бывают хранилищем.

В одном специальном музее мне показали страшную книгу. Обычная, в плотном переплете, но открываете ее, и пред вами — яма!.. Начиная с первого листа и до последнего — текст вырезан, остались только белые рамки полей, которые и сохраняют форму книги. В этой книге — вернее, теперь в коробке с толстыми белыми стенками — кто-то что-то проносил тайком…

Но это — музейный экспонат, обычно же в жизни находятся люди, которые почему-то любят закладывать в книги (в том числе и библиотечные) всякие квитанции, талоны, билеты… И тут же забывают. Иногда по прошествии времени такое коварное хранилище само открывает забытое, но… уже поздно.

Однажды при мне произошло одно из таких открытий.

Гости поджидали хозяина дома, работающего в министерстве, который, хотя сегодня и был именинником, но запаздывал. Те странные времена, когда ответственные работники засиживались в учреждениях до ночи, а в служебные часы отсыпались дома, давно миновали, но наш Борис Данилович все же иногда грешил этим. Однако на этот раз причина была другая.

Он вошел с победным видом, держа в высоко поднятой руке толстый номер журнала в оранжевой обложке. Это оказался дореволюционный «Вестник Европы» с какой-то давно разыскиваемой Борисом Даниловичем статьей. Он был книголюб, часто захаживал к букинистам, и сегодня ему повезло.

Хотя гости выжидающе поглядывали на дверь в столовую, Борис Данилович, приглаживая седой ежик волос, прошел к своему письменному столу и, по-старомодному спросив у гостей: «Вы разрешите?» — стал деревянным ножом быстро разрезать принесенный журнал.

Сейчас такие деревянные ножи отходят в прошлое, ибо наши типографии выпускают свою продукцию уже разрезанной. В старое же время это не всегда делали — может быть, во избежание лишних расходов, а может быть, для свидетельства того, что книга или номер журнала девственно-новые, еще никем не читанные (В «Графе Нулине» слуга приносит: «…графин, серебряный стакан, сигару, бронзовый светильник, щипцы с пружиною, будильник и неразрезанный роман»).

Итак, наш книголюб, светясь от удовольствия, что наконец-то достал давно разыскиваемое, разрезал листы, которые образовывали в неразрезанном журнале как бы карманы и которые он теперь обращал в обычные страницы. Вдруг замелькало, посыпалось на пол что-то голубое… Мы бросились, подняли. Это были новенькие, хрустящие двадцатипятирублевки с царскими портретами…

Их было двадцать штук. После шума, возгласов удивления Борис Данилович каждому из гостей дал по бумажке на память, остальные положил на край стола, и мы, смотря на них, начали было фантазировать — как же это произошло? — но тут хозяйка решительным голосом позвала всех в столовую.

Но и за именинным столом, после первых рюмок, мы продолжали обсуждать давнишнее — судя по дате журнала, —