Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

Евдокимовна неизменно говорила: пишите нам письма. Вместо писем я имею роскошь приезжать сам. И, оказываясь в Кисловодске, всегда отправляюсь к Розенфельдам. Из этих встреч родился мой Кисловодск. И эта беседа.

Леонидов

– Борис Матвеевич, с чего начался ваш Кисловодск?

– Сразу же с поезда я отправился в филармонию, ничто другое меня не интересовало. Подхожу и глазам своим не верю: на скамеечках в садике сидят Клавдия Ивановна Шульженко, куплетисты Александр Шуров и Николай Рыкунин. Я даже замер, когда их увидел.

Тут в садике появляется высокий красивый молодой человек в белом костюме. «Клава», – обращается он к Шульженко с каким-то вопросом. Представляете, просто «Клава»! Это был Валентин Константинович Леонидов – легенда Кисловодска. Он официально работал конферансье в местной филармонии, имел свои концертные бригады и был из Одессы – дальше, думаю, вам не надо ничего говорить.

Он мог достать путевку или курсовку в санаторий, которые распространялись только через ВЦСПС, знал всех главных врачей, вел банкеты в самых дорогих ресторанах… Хозяин города! Когда я на другой день пришел к филармонии, он первый ко мне обратился – клянусь, сам я к нему не подходил.

– Ты откуда?

– Из Новосибирска.

– А ты не знаешь случайно Борю Розенфельда?

– Я – Боря Розенфельд.

– У тебя есть новый фельетон?

– Есть.

– Пошли.

Леонидов привел меня в чайхану. Там нам принесли в большой чугунной раскаленной сковороде жареную баранину – с зеленью, с помидорами, с синенькими. Он прочитал фельетон и спросил:

– Сколько я тебе за него должен?

– Бесплатно, – говорю. – Это вам подарок.

– А почему вы решили подарить ему фельетон?

– Если бы я сказал, что фельетон стоит сто рублей, Леонидов мог меня запросто послать куда подальше. Тем более я понял, что он тут хозяин. Когда мы пришли в чайхану, его встречали как самого важного гостя, весь заказ подали минут через пятнадцать.

Леонидов у меня тогда спросил:

– Хочешь поработать?

А это второй день, как я приехал!

– С удовольствием, – говорю.

Валентин Константинович отвел меня в концертный отдел и сказал: «Завтра в Ессентуки вместо меня едет Розенфельд». И я поехал. Санаторий имени Калинина в Ессентуках, куда меня привезли, был санаторием ЦК партии. Все участники концерта выше пятидесяти лет, я им по возрасту даже не сын, а внук. Они смотрят на меня с удивлением: кто такой, откуда? И я начал работать. Ставка у меня была 6 рублей. Но раз я веду концерт, то получаю полторы ставки – 9 рублей. А 9 рублей для 1957 года это очень прилично.

В конце моего отпуска Леонидов говорит: «Приезжай в Кисловодск, будешь работать. Что тебе этот Новосибирск, мотаться там по районам». А филармония Кавминвод действительно единственная в Союзе, где не надо было ездить на большие расстояния. Самая дальняя точка – Железноводск. Вот Краснодарский край – это и Сочи, и вообще все побережье. Артисты там сутками тряслись в этих ужасных автобусах. А тут в одиннадцать вечера ты уже дома.

– Как потом сложилась жизнь Леонидова?

– Его в Кисловодске заметила министр культуры Екатерина Фурцева и пригласила на работу в Москонцерт. Валентин Константинович руководил музыкальной частью всех кафе и ресторанов столицы, он готовил как режиссер-постановщик все правительственные концерты в Москве, возглавлял Гастрольбюро. Когда я собирал материал для энциклопедии эстрады, в поисках сведений о Леонидове отправился в Одессу. Нашел дом, где он родился. Там меня встретила женщина, которую я попросил рассказать о Валентине Константиновиче.

«Так, давайте начнем с того, что, во-первых, он никакой не Леонидов, он Марик Гольдин, чтоб вы это помнили и знали. Я его мама. Леонидов – это он у вас в Кисловодске. Аферист! Он из патриархальной еврейской семьи. Женился на дочери мясника, который торговал на рынке. Тот его попросил отнести в банк выручку, он взял эту выручку и уехал. Больше мы его здесь не видели».

Вертинский

– В Новосибирске вы работали в филармонии. Я знаю, что однажды пришлось вести концерт Вертинского.

– Меня попросили. Это было зимой, в декабре месяце. Первый концерт должен был состояться под Новосибирском в рабочем клубе. В дороге Вертинский не проронил ни слова, сидел весь закутанный в длинный шарф, берег горло.

Когда приехали, первое, что он мне сказал, грассируя: «Молодой человек, спуститесь вниз, попросите мне веничек почистить фрак и стакан горячего чая. Не откажите в любезности».

Я спускаюсь вниз, а там только одна гардеробщица. Говорит: «Продано шесть билетов». Она сделала чай, дала щетку. Я все это принес Вертинскому.

– Молодой человек, это моча, а не чай. Такой щеткой чистят обувь, а мне надо почистить фрак.

Как вы думаете, мог я найти что-то другое в Кривощеково, в рабочем поселке в декабре? Отправился в первую попавшуюся пятиэтажку, позвонил в первую же квартиру и объяснил ситуацию.

– А вы пустите двоих бесплатно?

– Конечно! (Я же помню, что там всего шесть билетов продано.)

Хозяйка дала роскошный веничек, налила фамильный крепкий чай.

– Другое дело, – сказал Вертинский.

Это был весь наш разговор.

Перед концертом сказал:

– Молодой человек, выйдите и скажите: «Вечер добрый! Лауреат Сталинской премии Александр Вертинский». И уходите. А в конце скажите: «Концерт окончен». Все. Никаких других пояснений, пожалуйста, не делайте.

После концерта мы приехали в центральную гостиницу Новосибирска. Вертинский обратился еще с одной просьбой:

– Как сообразить насчет девочек?

Я растерялся: декабрь, одиннадцатый час ночи. Где я кого-то найду?

– Напротив нашей гостиницы есть оперный театр, – сказал Александр Николаевич. – С левой стороны от него общежитие кордебалета. Попросите пару девушек, кто согласится с нами поужинать, чтобы это был приятный ужин, а не холостяцкий завтрак. Просто пообщаться. Мы ничего от них не требуем и обещаний не даем.

Конечно, я пошел в это общежитие на всякий случай. Постучал в первую же дверь, мне открыли, я с порога сказал, что Александр Вертинский приглашает на прощальный ужин – у него даже песня есть такая: «Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин». Две незнакомые девушки тут же согласились: «Подождите на улице, мы оденемся и выйдем». Мне они напоминали две селедки. Даже не селедки, а кильки – тоненькие, одетые как попало. Но где я возьму других? Одиннадцатый час. Холод! Мороз тридцать с лишним градусов.

Дорога к общежитию, уговоры и путь к гостинице составили минут пятнадцать, не больше. Все произошло так молниеносно, что я даже не успел опомниться. Когда я завел их в номер Вертинского и увидел стол, который приготовил Александр Николаевич, то замер: такой красоты, клянусь, никогда не видел. Балык, икра, крабы,