Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

Татьяна Евдокимовна, кажется, даже засмущалась:

– Ну что ты говоришь, Боря. Кто может больше тебя знать о Кисловодске.

О Кисловодске, может, и никто. А о самом Розенфельде лучше всех знает Татьяна Евдокимовна.

– Игорь, а этот мой словарь песен на стихи Ахматовой, Цветаевой, Пастернака и Мандельштама был издан маленьким тиражом в Вашингтоне! – демонстрирует очередную книгу Борис Матвеевич.

– Боря, не в Вашингтоне, а в Стэнфорде, – тут же поправляет Татьяна Евдокимовна.

Спрашиваю, сколько лет они вместе. Оказывается, уже сорок семь. До этого у каждого были свои семьи, дети. Познакомились в филармонии, где Тася работала главным бухгалтером, выплачивала гонорары гастролерам. «Танька меня приручила, до нее я был вольняшкой».

Артист и бухгалтер – казалось бы, понятия несовместные. Но за дверью этой кисловодской квартиры они сошлись.

А могли и вовсе не встретиться. Хотя бы потому, что Борис Розенфельд понятия не имел о таком городе, как Кисловодск. Судьба! Зимой 1957 года подрабатывал Дедом Морозом. Собранные деньги решил потратить на отдых где-нибудь на юге. Выбирал между Ялтой, Сочи и Батуми. Все решила табличка на проходящем поезде: «Новокузнецк – Кисловодск». В итоге, как только закончились новогодние праздники, решил ехать на Кавказ. Ялте, Сочи и Батуми, безусловно, остается только посочувствовать, что им не достался Розенфельд.

Борис Матвеевич вышел на перрон и… сразу влюбился. Выезжал из Новосибирска в сорокаградусный мороз, а Кисловодск встретил почти по-летнему – 20 градусами тепла. Дату первого свидания с Кисловодском он запомнил, словно день рождения: 13 января 1957 года.

– На мне была шуба, теплые войлочные ботинки на резинке «прощай, молодость» и чемодан, перевязанный веревкой. Таким меня увидел город моей судьбы.

Розенфельд застал Кисловодск еще двухэтажным. Город, как он сам говорит, «был очень радушно расположен». Я тут же представил себе райское место с красивыми особняками и чистейшим воздухом. Во всей округе ни заводов, ни фабрик, все для и ради курортников. Или – курсовых. Так раньше называли людей, которые принимали курс лечения.

– В дореволюционной России курс продолжался не меньше двух месяцев. Первым делом приезжали в Ессентуки, как говорили, «полоскать свои кишки». Затем перебирались в Пятигорск, где лечили суставы. Следом ехали к урологам и гинекологам в Железноводск. И только потом, после этих месяцев «издевания» над собой, наступало время праздника. Разукрашенные кареты доставляли в солнечный, радостный Кисловодск, где курсовые уже могли позволить себе все остальное. Санатории стали появляться только после 1917 года, до этого снимали комнаты на дачах. А какие названия были у этих дач! «Лизушка», «Игрушечка», «Уютность», «Тихий уголок»…

Розенфельда поразило то, что многие жители Кисловодска не запирали на замок свои двери – жизнь была размеренной и спокойной. Но еще большее впечатление на него произвели местные магазины. Он чуть в обморок не упал, увидев на прилавках гастронома и семгу, и осетрину, и всевозможную икру в деревянных лотках.

– На перроне торговали яблоками, за ведро просили 10 рублей. К нам в Новосибирск из Алма-Аты привозили яблоки «апорт», 10 рублей стоила штука. Штука! А тут – ведро. После Новосибирска мне это показалось раем. И одеты все были шикарно. И приезжие, и местные. А какие здесь были сады! Причем все продавали ведрами! Слово «килограмм» не существовало. По утрам могли запросто насобирать ведро яблок или ведро абрикосов, вынести на базар и тут же продать.

– Какое ведро, Боря? Мы целые тачечки везли к поезду, – мягко поправляет мужа Татьяна Евдокимовна. – И проводников уговаривали, чтобы хоть за рубль ведро взяли.

Во время первого же приезда в Кисловодск Розенфельд принимает решение: здесь надо жить. Но переехать окончательно удалось лишь спустя несколько лет.

С собой Борис Матвеевич, кроме дедушки и дедушкиного портрета, перевез библиотеку редких книг, собирал которую с детства.

Тоже судьба! Рядом с его домом стоял сарай. Отправившись однажды за дровами для печки, Розенфельд обратил внимание на сундук, которого прежде не замечал. Заглянул внутрь – а там книги. Поскольку жили небогато, предприимчивый юноша очистил книги от пыли и понес в букинистический магазин. Главной ценностью среди них оказался альманах «Полярная звезда», издаваемый в Лондоне Герценом и Огаревым. Но в магазине от покупки отказались: на форзацах обнаружились библиотечные штампы. Зато дали адрес букиниста, которого находка Бориса могла заинтересовать. Так Розенфельд познакомился с Александром Никитичем Нагорных – крупнейшим новосибирским библиофилом. Тот открыл мальчику мир книг, увлек романтикой коллекционирования, пристрастил к чтению и привил хороший вкус.

Страсть к собирательству позже привела к созданию в Кисловодске уникального театрального музея с бесценными экспонатами, которые Розенфельд покупал и оставлял в музее.

Однажды в Риге на книжном развале увидел открытку с автографом Леонида Собинова, издание Лапина, Париж. Цена «кусалась» – пять рублей. Но Тася настояла: берем, такой у нас еще нет!

Из музея Борису Матвеевичу пришлось уйти. Но коллекцию редких фотографий, афиш, документов забирать не стал, оставил. Самое ценное в его кисловодской квартире – это книги.

– Книг у меня сейчас осталась только маленькая часть, – говорит Розенфельд, указывая на полки, которые занимают все пространство вдоль стен.

Разглядывая разноцветные корешки, я обратил внимание на писательские бюстики – Пушкин, Толстой и сразу несколько Есениных.

– Борис Матвеевич, почему такое особое отношение именно к Есенину?

– Люблю. У меня даже есть справочник «Сергей Есенин в музыке», за который меня приняли в Союз композиторов.

– А что вам дало это членство?

– Кроме неприятностей, ничего. Мне постоянно задавали вопрос, как я стал членом Союза композиторов, не окончив консерваторию? Да, не кончал консерваторию. Но по секрету скажу, я не кончал и университет.

Зато я понял, откуда среди друзей Розенфельда так много композиторов. Один из них – Вениамин Баснер, с ним сложились самые близкие отношения. Приезжая в Ленинград, Борис Матвеевич с Татьяной Евдокимовной неизменно останавливались в его квартире на Мойке и на даче в Репино. А сам Баснер, как оказалось, так полюбил Кисловодск, что именно здесь создал знаменитую песню «С чего начинается Родина» и впервые исполнил «Белой акации гроздья душистые».

После встреч с Розенфельдом я выходил на кисловодские улицы и совсем другими глазами смотрел на город – он стал для меня оживать. Однажды я спросил Бориса Матвеевича, есть ли у него ученики.

– Думаете, это кому-нибудь нужно? Даже дети мои никогда не интересовались. Внук однажды побывал в Петербурге, прошел по Невскому и сказал: «Вот где надо жить человеку. А вы живете в ауле и даже этого не понимаете».

– Если можно, я стану вашим учеником.

– Тогда приезжайте почаще. И спешите!

Провожая меня, уже в дверях, Татьяна