Человек государев 6 - Александр Горбов

— Так самоотречения или погружения в себя? — уточнил уже я.

Шамаханская нетерпеливо отмахнулась и принялась потчевать нас напитком из цикория. По вкусу, как она уверяла, совершеннейший кофе, но без его ядовитого содержания, пагубно влияющего на организм.

«Так что там про тибетские техники? — спросил у Захребетника я. — Что с ними не так?»

«С техниками всё в порядке, — буркнул Захребетник. — Работали, работают и работать будут. А вот что не так с этой дамочкой — навскидку не скажешь. То ли она просто дура набитая, понахваталась по верхам чего попало и в это что попало искренне уверовала…»

«Или?..» — поторопил я.

«Или наоборот — хитромудрая. И голову морочит не себе, а зубовскому папеньке. А теперь и Зубову заодно. Посмотри только, как он на неё глядит».

Я покосился на Зубова. Будущая мачеха хлопотала рядом с ним, наливая в чашку божественный напиток из цикория. Зубов смотрел на Шамаханскую не отрываясь. Справедливости ради — было на что.

Белая кожа, длинные чёрные волосы, глаза, будто обведённые углём, и ярко-красные губы. Пояс чёрного шёлкового платья перетягивал талию настолько тонкую, что казалось — дама вот-вот переломится. Но при этом объём деталей, находящихся выше талии, у Захребетника вызвал живой интерес. У Зубова, судя по выражению лица, тоже. Самому мне подобный тип женщин не нравился, но и я вынужден был признать: что-то, заставляющее мужчин терять голову, в Шамаханской определённо присутствует.

Когда завтрак закончился, мы с Зубовым переместились на террасу. На попытку Григория закурить трубку Шамаханская замахала руками так, будто он собирался поджечь дом. Пришлось переместиться в сад, в беседку. Дети и Принцесса затеяли на лужайке игру в мяч.

— Ну и что скажешь? — спросил я у Зубова.

Он сидел с трубкой в руках, но не закуривал. Смотрел перед собой затуманенным взором.

— А? — встрепенулся Зубов. — Я скажу? О чём?

— О госпоже Шамаханской.

Зубов расплылся в улыбке.

— Ангел! — объявил он. — Истинный ангел во плоти.

«Да ещё в какой плоти, — гоготнул Захребетник. — Пальчики оближешь!»

«Да погоди ты», — отмахнулся я.

— Ангел, говоришь?

— А то кто же! Видел, как она о папеньке хлопочет?

— Видел. Точнее, слышал. Твой папенька за весь завтрак десятка слов не произнёс, говорила только она.

— Да и слава богу! Знал бы ты, что он мне обычно говорит. — Зубов махнул рукой. — Только и знает, что ругать на все корки. И такой я, и сякой, из имения в столицу удрал, хозяйством заниматься не хочу, жениться не хочу…

— А ты разве хочешь?

— Жениться и хозяйством заниматься? Боже упаси.

— Ну так и в чём он неправ?

— Ай, Миша, ну хоть ты не начинай! В общем, я, пожалуй, счастлив, что в папенькиной жизни появилась Римма Романовна.

— В самом начале ты сказал, что вы с ней не знакомы, — напомнил я. — Но Шамаханская почему-то ведёт себя так, как будто знакомы.

Зубов с некоторым смущением развёл руками.

— Да тут, видишь, какое дело. Приезжал-то я в прошлый раз на Масленицу, самые гулянья были. Я и приехал с товарищем выпимши, а тут уж вовсе понеслась. На гуляньях-то — как же иначе? В общем, Миша, вот что я скажу: чёрт его знает, знакомы мы или нет. Раз она говорит, что знакомы, — стало быть, так и есть?

— Нет, — отрезал я.

— Почему? Память у меня спьяну, сам знаешь, какая. Я однажды у друга в гостях задержался. Так весело кутили, что неделю уехать не мог. И каждый день в столовой на какого-то субъекта натыкался. Ну, здоровался, само собой — вежливость соблюдал. А потом друг мне сказал, что это статуя какого-то туземного вождя, она у них в столовой уже лет двадцать стоит. Дядюшка его припёр из Индонезии, когда в научную экспедицию ездил.

«Здороваться — это правильно! — заржал Захребетник. — Пионер обязан быть вежливым».

— Мило, — похвалил Зубова я. — Но тем не менее. Тебе я верю, а Шамаханской нет.

— Да почему, чёрт тебя дери?

Я задумался. Сквозь «регента» Шамаханскую не рассматривал, конечно…

«Нет. Не ведьма, — подтвердил Захребетник. — Это я первым делом проверил».

«А почему тогда Зубов так глупо улыбается?»

«Да Зубову твоему долго ли голову вскружить? Умелая дамочка без всякой магии в пять минут управится. Вон он уже даже поверил, что они с Шамаханской знакомы».

— Папенька мой — прямо скажем, человек непростого характера, но я его люблю самой нежной сыновней любовью, — продолжал между тем разглагольствовать Зубов. — И я искренне рад, что нашлась женщина, которая готова заботиться о его здоровье и долголетии. Она мне так и сказала: не сомневайся, мол, Гриша, служи себе в Москве спокойно! Папенька твой мне предложение сделал. Помолвка уже была, скоро свадьба. А там уж, как обвенчаемся, Николай Теодорович будет в надёжных руках.

«Ах, вот оно что, — усмехнулся Захребетник. — Вот оно в чём дело».

— Так-так-так, — кивнул я. — А «служи спокойно» — это она о чём? Что папенька рад тебя видеть, но если ты уедешь, обрадуется ещё больше?

Зубов смутился.

— Ну, так она не сказала. Но ты ведь сам видишь — у них здесь свой уклад. Папенька, она говорит, то какие-то там звуки слушает для погружения в себя, то на берегу реки сидит, то облаками в небе любуется. Одним словом, дел невпроворот. Да и блюда за столом… Гхм. — Зубов придвинулся ко мне. — Ты уж прости, Миша, я сам такого не ожидал. Прежде тут иначе готовили.

— Верю, — пробормотал я.

— Дети! — донеслось вдруг до нас. На дорожке, ведущей от дома к лужайке, показалась Шамаханская. Нас с Зубовым, сидящих в беседке, она не видела и обращалась к Луке и Леночке. — Дети! Отчего вы так громко кричите?

Дети, бросающие друг другу и Принцессе мяч, прекратили игру и растерянно уставились на Шамаханскую.

— И почему вы вообще находитесь здесь? — продолжила она. — Разве воспитанные дети не должны готовить уроки? Ступайте в библиотеку и сидите там.

— Гав! — вмешалась Принцесса.

Шамаханская вздрогнула.

— О, Боже! Ещё и эта ужасная собака.

— Гав! — возмутилась Принцесса и грозно зарычала.

Шамаханская взвизгнула.

— Прошу прощения, сударыня. — Я, опираясь на костыль, вышел из беседки. — Это я позволил детям играть на лужайке. Не думал, что они вам помешают.

Шамаханская, увидев меня, сменила недовольную гримасу на любезную улыбку.

— Ах, Михаил Дмитриевич! Не заметила вас, простите. Мне дети вовсе не мешают, ну что вы. Я безумно люблю детей! Если, конечно, они хорошо воспитаны. Но Николаю Теодоровичу для его занятий необходима полная тишина. Видите ли,