Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

Сколько еще мы узнаем чудовищного, сколько еще откроется страшных подробностей, меняющих все и ничего не меняющих, приводящих за собой невозможный язык новостей и диванной аналитики, гневный поток слов вроде «расчеловечивание» и «нелюди», сколько еще сенсационного зла, отменяющего любое сострадание, как в голливудском фильме ужасов, упивающегося своей беспросветностью? Моя частная жизнь полна переживаний за близких, за стареющих родителей и растущих детей, за моих пациентов. А вокруг этой маленькой жизни со всеми ее переживаниями – огромное информационное пространство, переполненное репортажами страданий, абстрактным ужасом больших чисел, страданием-сводкой и страданием-пропагандой. Когда же все началось? Кажется, во время пандемии мир синхронизировался так же, как с помощью определенного химиката, добавляемого в жидкую среду, синхронизируется жизненный цикл клеток в планшете для тканевых культур. Возможно, именно тогда, в этой синхронизации и выявилось то, что вскоре определило нашу нынешнюю действительность, некий общий процесс. Какую бы форму он ни принимал, сущность всегда одна: нетерпимость и агрессия по отношению к другому. Кажется, так было и в первой половине XX века, когда диаметрально противоположные идеологии на практике оказались как две капли похожи – наглядное подтверждение очевидного тезиса, что не идеология, а время диктует общий настрой, который в разных точках света не может быть разным, как уровень воды не может быть разным в сообщающихся сосудах.

Единственное, что до недавнего времени отвлекало меня от все нарастающего ужаса, – это чтение художественной литературы. Но читать на отвлеченные темы уже не получается. Сейчас я читаю сразу два романа: «Повесть о любви и тьме» Амоса Оза и «Воспоминания тела» алжирской писательницы Ахлям Мустаганами. И в обеих книгах нахожу слова, имеющие прямое отношение к тому, что в последнее время занимает мои мысли.

У Оза я читаю о событиях, последовавших сразу за голосованием ООН в поддержку образования независимого еврейского государства в 1947-м. Это – к вопросу об историческом контексте, который так волнует наших борцов за все хорошее и против всего плохого (один из их просвещенных аргументов состоит в том, что действия ХАМАСа правомочны, ибо «израильская военщина» с самого начала, с ноября 1947-го, угнетала, притесняла и совершала геноцид коренного населения Палестины). Этот довольно большой фрагмент – воспоминание не просто великого писателя, но, что не менее важно, очевидца тех событий – мне хочется привести целиком. Для полноты картины стоит напомнить, что Амос Оз – не оголтелый ультраправый израильский националист, а, наоборот, один из тех, кто всегда выступал за примирение и взаимопонимание. Вот его детские воспоминания:

…Все еще голосом, которым говорят в темноте (рука его запуталась в моих волосах – он не привык и не умел гладить), сказал мне папа, лежа со мной под моим одеялом, под утро тридцатого ноября 1947 года: «Конечно, и тебе не однажды будут досаждать всякие хулиганы, и на улице, и в школе. Возможно, они будут приставать к тебе как раз потому, что ты будешь немного похож на меня. Но отныне, с той минуты, как появится у нас государство, хулиганы никогда не пристанут к тебе, потому что ты – еврей, а евреи – они такие и сякие. Это – нет. Никогда в жизни. С нынешней ночи с этим здесь покончено. Покончено навсегда».

И я протянул свою сонную руку, чтобы коснуться его лица, чуть пониже его высокого лба, и вдруг вместо очков мои пальцы коснулись слез. Никогда за всю свою жизнь, ни до этой ночи, ни после нее, даже когда умерла моя мама, я не видел отца плачущим. По сути, и в ту ночь я этого не видел: в комнате было темно. Только левая моя рука видела.

Спустя примерно три часа, в семь утра, пока мы спали и спала, пожалуй, вся улица и весь квартал, в Шейх Джерах обстреляли еврейскую карету скорой помощи, ехавшую из центра Иерусалима в больницу «Хадасса» на горе Скопус. По всей Эрец-Исраэль арабы нападали на еврейские автобусы, убивали и ранили пассажиров, стреляли из легкого стрелкового оружия и из пулеметов по отдаленным кварталам и одиноким населенным пунктам. Верховный мусульманский комитет под председательством Джемаля Хусейни объявил всеобщую забастовку во всех арабских населенных пунктах, послал толпы на улицы и в мечети, где религиозные лидеры призывали начать священную войну джихад против евреев. Через два дня сотни вооруженных арабов вышли из Старого города, распевая песни, призывающие к кровопролитию, выкрикивая суры Корана, вопя «Итбах ал яхуд!» («Вырежем евреев!»), стреляя в воздух. Это шествие сопровождала британская полиция, и британский бронетранспортер, как рассказывают, ехал в голове толпы, ворвавшейся в еврейский торговый центр на восточной оконечности улицы Мамила, толпы, разграбившей и спалившей весь квартал. Сорок еврейских магазинов были преданы огню. Британские солдаты и полицейские поставили заслоны на спуске улицы Принцессы Мэри и не дали возможности силам еврейской подпольной организации Хагана прийти на помощь евреям, попавшим в ловушку в торговом центре. Британские власти даже конфисковали оружие Хаганы и арестовали шестнадцать ее бойцов…

С начала декабря 1947 года и до марта 1948 года инициатива была в руках арабов. Евреи в Иерусалиме и во всей Эрец-Исраэль вынуждены были ограничиться только отражением атак, поскольку британцы срывали все попытки бойцов Хаганы проявить инициативу и перейти в контратаку, арестовывали подпольщиков, реквизировали их оружие. Арабские местные полурегулярные силы, а с ними сотни вооруженных добровольцев из соседних арабских стран вместе с двумя сотнями британских солдат, перешедших на сторону арабов, перекрыли все дороги по всей Эрец-Исраэль, расчленили еврейские поселения одно от другого, осадили многие из них. Только специальные колонны под охраной вооруженного конвоя могли доставлять осажденным продовольствие, топливо, боеприпасы.

Пока власть оставалась в руках британцев и они пользовались ею в основном для того, чтобы, связав евреям руки, помочь в этой войне арабам, еврейский Иерусалим оказался отрезанным от остальной Эрец-Исраэль. Единственное шоссе, соединявшее Иерусалим с Тель-Авивом, было перерезано арабскими силами, и лишь время от времени, неся тяжелые потери, с трудом преодолевая путь из долины к расположенному в горах осажденному городу, пробивались в него колонны с продовольствием, топливом, снаряжением. В конце декабря 1947 года еврейские кварталы Иерусалима практически находились в осаде. Иракские регулярные войска, которым британская власть позволила захватить водные насосы в районе городка Рош ха-Аин, подорвали насосные устройства, подававшие воду в еврейские кварталы Иерусалима, и, если не считать колодцы и накопительные резервуары, евреи практически остались без воды. Обособленные кварталы, такие как, например, еврейский квартал Старого города, Ямин Моше, Мекор Хаим, Рамат Рахель, оторванные от других частей Иерусалима, находились в двойной осаде. «Комитет по оценке ситуации», назначенный Еврейским агентством, заботился о лимитированном снабжении продовольствием и водой.