Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

и сам себе отвечаю: «Наверняка нельзя, ведь это все – ненастоящее, реконструкция, виртуальная реальность… ведь настоящего путешествия во времени не может быть». Официант обиженно отвечает: «Почему нельзя? Можно, конечно. Вот, пожалуйста, пробуй». Я пробую: действительно, пхали, вкусно, все настоящее, а не папье-маше. Я говорю: «Но ведь если я действительно попал в прошлое и я-взрослый нахожусь сейчас тут, в начале восьмидесятых, что тогда происходит в этот момент со мной прошлым, с тем, который сейчас учится в младших классах советской школы? Как может быть, что и он и я существуем одновременно, ведь это какой-то Шрёдингер, помноженный на Гейзенберга!» Официант смотрит на меня как на идиота и после долгой паузы разводит руками: «Ну, не знаю».

Туркменский плов

Никто не готов к переменам, и потому, когда от прежней жизни остаются считаные дни или даже минуты, время растягивается до предела, но не рвется. Гуттаперча? Пружина? Спандекс? Рано или поздно все равно лопнет. И тогда – звонок среди ночи, и ты ныряешь в неизвестное, стараясь не задумываться, доверяясь машинальности и абсурду, видя себя и все происходящее со стороны, ощупываешь мысленные карманы – нет-нет, все на месте, я – это я, делаю то, что надо, и это – реальность, это я-взрослый. Поездка из Нью-Йорка в Олбани, по дороге – звонки коллегам и их попытки меня вразумить: в таком состоянии человека нельзя перевозить, в любой момент может начаться аритмия. Готов ли я откачивать свою мать на обочине скоростной дороги? Ни к чему не готов. Но перевезти их с отцом к нам на Лонг-Айленд – единственный вариант, это я знаю точно. У папы рассеянный склероз, его одного не оставишь, а забрать его к нам, чтобы мама лежала в какой-то провинциальной больнице в пяти часах езды, – тоже исключено. В последние дни я прокручивал все это в голове десятки раз. А сейчас перед глазами – картина: папа, еле-еле передвигаясь с помощью ходунков, пробирается среди ночи в мамину комнату – проверить, дышит она или нет. Слышит ее хриплое дыхание и, успокоившись, проделывает мучительный путь обратно к себе, чтобы ненадолго прилечь, а через час – снова к маме. И так – каждую ночь, уже две недели. Мне он рассказал наконец о своих ночных маршрутах три дня назад. И с тех пор я тоже не сплю. «Ляжет спать – я то и дело: / Дышит мама или нет?» Мама задыхается, не может сделать и трех шагов, чтобы не почувствовать боль за грудиной, уже который день ничего не ест. Надо ехать. Перевозить их сюда. На взвешенный анализ ситуации не осталось ни сил, ни времени.

Мамина пружина времени растянулась на три года от объявления сложного приговора – застойная сердечная недостаточность, гипертрофическая кардиомиопатия, стеноз аортального клапана, болезнь коронарных артерий… Зачем столько всего, неужели нельзя обойтись чем-то одним? Это нагромождение сердечных диагнозов походило на причуды судопроизводства, приговаривающего злостного преступника сразу к тридцати пожизненным срокам по разным статьям. Но приговор подлежит обжалованию. Для начала требуется чистосердечное раскаяние в виде катетеризации сердечных сосудов. И вот тут все пошло не туда, куда надо: мама наотрез отказалась от катетеризации. В течение трех лет целая команда врачей, моих коллег и друзей, уговаривала ее, объясняя, что, если с помощью стентов получится разобраться с закупоренными артериями, потом можно будет иметь дело со всем остальным. Мама не хотела ни о чем слышать. И за те же три года папина прогрессирующая болезнь лишила его, в прошлом лыжника и футболиста, способности ходить. «Еще три года назад я на лыжах бегал, а теперь ходильник совсем не пашет», – повторял он с деланой веселостью. Маме было страшно за него и за себя, и этот страх проявлялся в отказе от необходимой ей процедуры. До последнего времени она за ним ухаживала, сама управлялась с хозяйством, с тем же упрямством отказываясь от любой помощи. О том, чтобы перебраться поближе ко мне, не могло быть и речи: папа, профессор математики, несмотря на свою инвалидность, продолжает преподавать в университете и вовсю доказывать теоремы, за последние два года опубликовал аж четыре статьи. А университет находится в Олбани, на севере штата Нью-Йорк. Родители живут там уже тридцать лет, но так получилось, что вокруг никого – ни родных, ни друзей. Не к кому обратиться, если что случится. Есть только я, но я далеко, в пяти часах езды. Так что мамин парализующий страх вполне понятен.

А может быть, этот страх был проявлением кьеркегоровской слепой веры: если твердо стоять на своем, ничего не случится, в последний момент, когда нож уже занесен над жертвой, Всевышний отведет беду, пощадит раба Своего Исаака… Пощади, Господи, Марину, дочь Исаака, пошли ей выздоровление. Медленные сборы («Нельзя ли поскорее?» – «Нет, нельзя»), потом многочасовая езда по ночному шоссе. Пока ехали, я вспоминал рассказ, который написал несколько лет назад и тут же отправил в папку под названием «Мусор». Действующие лица – мать и дочь, обе – врачи. У них всю жизнь были сложные отношения, каждый разговор по душам оборачивался скандалом с привычными взаимными обвинениями. Но вот однажды утром, во время одной из таких ссор, дочь замечает, что ее мать употребила не то слово. Прислушивается – вот и еще одно неправильное слово, и еще… И дочь с ужасом понимает, что у матери – инсульт в области Вернике, части мозга, отвечающей за смысл речи. Она насилу заталкивает злящуюся мать в машину и мчится в больницу. По дороге симптоматика становится все сильнее, речь матери превращается в «словесный салат», и та, кого дочь столько лет считала домашней тиранкой, вдруг выглядит беспомощно, виновато улыбается, ее мимика становится детской. Дочь же сгорает от невротической вины и жалости, чувствует растерянность и одновременно постыдное облегчение оттого, что их роли поменялись. Пытается вспомнить и осмыслить всю историю своих отношений с матерью; основную часть рассказа занимает ее внутренний монолог. Ситуация, описанная в рассказе, была вымышленной, но прототипами двух героинь послужили мои мама и бабушка, у которых и правда всегда были непростые отношения. Теперь я вспомнил тот рассказ, весь сложный диапазон чувств, который испытывает дочь, везущая мать в больницу, – и устыдился. Все – мимо. В реальности – никакого «диапазона», только страх, что можем не успеть.

Потом был приемный покой, где я был готов провести всю ночь и весь день, но нет, наши не подвели – уже ждали, сделали все моментально (затем ведь и вез ее через весь штат к себе в больницу!). ЭКГ показала инфаркт, и через