Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

же возник нищий, похожий на Льва Толстого: маленькие глаза, высокий лоб, большой нос, длинная белая борода. Ученик шофера успел накупить сувениров – два хрустальных графина и расписную крынку. Все это он положил у наших ног, так что сидеть стало еще вдвое неудобней. Автомобиль наш забибикал и стал прокладывать путь между другими машинами. Каждая из них была битком набита пассажирами – грудные дети, больные женщины, старцы, которые вот-вот лягут в гроб головой к Мекке, все они набивались в машины, словно куры в ящик базарной торговки, и с каждой минутой их становилось все больше. Даже не помышляя о свободных местах и так далее, они препоручали свою судьбу Божьей воле и скорпионам и надеялись, что, если встретят здесь свою гибель, отправятся прямо в рай.

К полуночи мы переехали через мост. В городе было темно. Лишь три звезды мерцали над минаретом, отчего тот казался маяком на берегу моря. Чуть дальше от города, между ночной тишиной и звуком мотора встревало одинокое блеяние козы, отбившейся от стада. Автомобиль несся во весь опор, прорезая воздух, наполненный ароматом неведомого цветка. Ветер трепал нам щеки. На краю неба луна стала кроваво-красной и спряталась за горой. Воцарилась полная тьма, где единственным источником света были фары нашего автомобиля. Все мои спутники спали, включая самого шофера, и темный пейзаж вокруг нас тоже словно бы погрузился в сон. Свет фар ненадолго выхватывал из темноты песчаные дюны и телеграфные столбы, их тени укрупнялись, проносились по нам и исчезали позади. По пути нам попалось стадо ослиц, навьюченных колючими ветками. Сонный шофер не успел вовремя затормозить, фары высветили невидящие глаза одной из ослиц, и в следующий миг она ударилась лбом о бампер. Шофер обменялся проклятиями с погонщиком ослов, и мы поехали дальше. Ведь в этот ночной час посреди пустыни сонного водителя не привлечь к ответственности, какое бы правило движения он ни нарушил, и, даже если бы в машине сейчас сидел судья, он бы тоже клевал носом или вовсе храпел наравне со всеми. Нашу машину носило из стороны в сторону, точно пьяницу. Вокруг была тьма, лишь призраки деревьев и саманных хибар выглядывали из нее.

Наконец машина остановилась перед низенькой дверью с табличкой «Персидский бензин». Место называлось Ширин-бала. Пока пассажиры дремали, водитель вылез из машины и куда-то пошел. Некоторое время мы гадали, когда он вернется, но в конце концов выяснилось, что он отправился спать в дом на пригорке. Тогда ученик водителя стал стучаться в дверь харчевни и стучался довольно долго, выкрикивая имя Мирзы Насира, пока ему не открыли. Внутри заведение выглядело как хаммам с хаузом[104], окруженным топчанами. Сонный мальчишка затопил самовар, и сонные путники попадали на топчан. Я вышел наружу. Было прохладно, на небе светили звезды, где-то поблизости надрывался сверчок. Я подумал, что неплохо бы прочертить наш сегодняшний маршрут красным карандашом на географической карте.

Другие машины подъезжали, останавливались и снова уезжали, пока наш водитель видел десятый сон в опочивальне на втором этаже. В одной из машин было семеро пассажиров, включая двух маленьких детей; они держали путь из Махалата в Кум. Мальчишка-официант налил им всем чаю и отправился дальше спать. Воцарилась полная тишина – идеальный момент заняться моим дневником. Но как раз в этот момент с улицы закукарекал петух, и хозяева с грехом пополам растолкали нашего водителя. Уже светало, дул легкий ветерок – время снова двинуться в путь.

Оставив позади несколько мостов, мы выехали на трассу. Вдалеке виднелись разрушенные стены и ряды деревьев. Небо мало-помалу снова приобретало свой ярко-синий цвет. Наш автомобиль несся с горы вслед за грузовиком и, догнав его, так резко вильнул, чтобы не врезаться, что всех нас, даже арбаба, выбросило с сидений. Еще чуть-чуть, и мы бы закончили наш вояж в канаве и, обделавшись от страха, узнали бы, что такое настоящая диарея путешественников. Но, по крайней мере, вся эта тряска слегка взбодрила нашего водителя. Теперь нас со всех сторон окружали горы, вероятно похожие на те, что бывают на луне, и было понятно, что нам потребуется не меньше часа или двух, чтобы вырваться из этого окружения. Край неба был оторочен белым облаком, воздух был нежен, я закрыл глаза, сделал большой вдох и сказал себе: «Как было бы хорошо, если б можно было так ехать часами, днями, годами». Оранжевое солнце, красноватое снизу, похожее на свет маяка, выглянуло из-за горы и рассеяло розовые облака. Окружавшие нас горы вырисовывались все четче. Неприступные, непреклонные, они манили, будто таили в себе секреты, простираясь, насколько хватало глаз, склонами и долинами, поросшими чертополохом. Вдалеке показались деревья и возделанные поля. В час между собакой и волком крестьяне в холщовых рубищах небесного цвета орудовали там лопатами. От усталости у меня кружилась голова, и в ней проносились мысли о том, что, окажись я среди тех людей, я мог бы начать новую, куда более простую жизнь. В поте лица возделывать эту землю с ее особенным запахом, сеять и жать, месяцами и годами, никогда от этого не уставая. В начале осени в небе кружат вороны, а зимой деревенские женщины прядут шерсть, рассказывают сказки или обсуждают цены на пшеницу, ячмень, воду, землю и так далее.

В Делиджане мы сделали остановку. Я увидел саманные дома, похожие на крепости, разбухшую сдобную выпечку арок и куполов, останки старой городской стены и оборонительных сооружений, на которых гнездились ласточки. Женщины кутались в чадоршаб[105], а на мужчинах были длинные синие балахоны, яйцеобразные головные уборы и холщовые тапочки. Та же старая одежда, которую носили их предки и которую еще можно увидеть в Персеполе. Они переговаривались на местном наречии. Вот некоторые слова из их лексикона, которые я узнал от одного из сторожей:

«Бэш» – иди («боро»[106]), «буре» – подойди («биа»), «нати?» – не подойдешь? («нэмиай?»), «бэрэ бэшимун» – пойдем-ка («биа бэрим»).

Мне сразу вспомнилось кашанское наречие со всеми его «мун» и «дун»: «Посидимун? Поговоримун?» «Нет, я пойдун» и так далее.

Мы сели в харчевне и уже принялись за завтрак, как вдруг арбаба осенила мысль, что нам срочно нужно ехать в Шахиншехр, знаменитый своим каймаком[107] и простоквашей. И, едва заморив червячка, мы снова отправились в путь. Туда, где горный хребет меняет цвета, словно переливчатая ювелирная шкатулка: пурпурные горы, лиловые горы, голубые, янтарные, темно-бурые, цвета киновари и цвета крыла сизоворонки – на фоне ослепительно-синего неба; древний массив, расслоившийся и раскрошившийся от времени. Одни – конусообразные, а другие выглядели так, будто на вершине распустился огромный цветок. Их невероятные цветные