Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

превращения казались мне тайным языком, на котором они говорили с человеком. Холмистая пустыня, покрытая круглыми пучками колючей растительности, издалека походила на шкуру леопарда. На этой шкуре паслись стада овец и коров. Некоторое время в монотонности пейзажа менялись лишь цвета и формы гор. Затянутое небо было молочного цвета, время от времени приобретавшего серый оттенок.

В какой-то момент водитель остановил машину рядом с зарослями колючек: среди них росли настоящие гиацинты. Один из моих попутчиков набрал целую охапку, пока мы слушали голоса двух маленьких птичек, с жаром о чем-то щебетавших. Их надрывный щебет еще долго доносился до нас после того, как машина снова тронулась. Выглянуло бледное солнце, подул легкий ветерок. По левую руку горы цвета цикория постепенно исчезли из вида. Наш водитель все еще дремал за рулем. Мы приближались к Шахиншехру с его куполами, крепостными и глинобитными стенами, садами и двориками, выложенными изразцовой плиткой, но он и не думал останавливаться. Миновав харчевню под названием «Солнце», мы помчались дальше по широкой проселочной дороге.

Становилось теплее, вдали плыли склоны Загросских гор. Казалось, мы наконец приближаемся к пункту назначения, но тут раздался оглушительный звук. Это у нас, как объяснил наш исфаханский водитель, «взревилось» (взорвалось) колесо. Само собой, до Мурчехорта нам оставалось еще добрых два фарсанга[108]. Все вылезли из машины. Тут я заметил, что за нами наблюдает маленькая зеленая ящерка с двумя желтыми полосками на спине. Как только я посмотрел на нее, она юркнула в кусты на своих кривых лапках и вынырнула у соседнего куста, видимо решив, что таким образом избавилась от преследователя. Мне было видно, как она смотрит то вверх, то вниз, дрожа и пульсируя всем тельцем. И снова она сорвалась с места и спряталась между двумя камнями. Но в тот же миг появилась другая ящерица, побольше. Возможно, это была мать первой ящерицы или еще кто-то из родственников. Она была куда проворней и увертливей. Казалось, она движется быстрее пули. Неподалеку с грацией пьяного павлина прохаживался черный таракан – видимо, искал чем поживиться. Но, почуяв неладное (а может, завидев меня), пустился наутек. Я и сам заметил, что эти хозяева пустыни не слишком рады непрошеным гостям, и повернул обратно, но по пути увидел… не то игуану, не то геккона, не то саламандру, не то месалину – не знаю, мои познания в зоологии оставляют желать лучшего; могу только сказать, что голова у этого ящерообразного была круглая, как у английского бульдога. Хвост – узкий, брюхо – полное и лиловое, а на шее и на лапах – желтые и коричневые полоски. Оно смотрело на меня своими маленькими стрекозьими глазками, склонив голову, и я захотел поймать его, но тут же передумал. В сущности, мне хотелось лишь полюбоваться им, и оно столь любезно позволяло мне собой любоваться. Как только я подумал о поимке, в глазах у этого странного животного промелькнуло нечто, что заставило меня ощутить острый стыд: ведь оно не сделало мне ничего плохого! Впрочем, сантимент мой был совершенно напрасен: стоило мне шелохнуться, как его будто ветром сдуло. Нет, оно не извернулось и не юркнуло в щель, подобно другим ящерицам, а побежало с высоко поднятой головой. В этот момент мне почему-то пришло в голову, что арабы, возможно, только затем и напали на Иран, чтобы слопать наших ящериц. Казалось, вся эта земля с ее колючками – владение ящериц; вероятно, с их точки зрения центр мира – не в Исфахане, а в этой пустыне. Сегодня вечером маленькая ящерица будет хвастаться своей маме, как повстречала ужасного огра и с какой быстротой и ловкостью улизнула от него. И призовет в свидетели игуану и таракана. И история обо мне на некоторое время займет их блестящие сплюснутые головы.

Починить автомобиль заняло немало времени. Но в конце концов мы снова двинулись в путь, и издалека снова показалась утопающая в зелени деревня, полная людей, занятых своим делом. Мы миновали большой караван-сарай с кирпичной сеткой в стиле Аббаса Великого. Все эти пришедшие в упадок караван-сараи наглядно свидетельствуют о том, что на смену эпохе дрожек пришла эпоха автомобилей, когда путнику уже не нужно искать ночлег не только для себя, но и для всех своих тюков.

Мы остановились в Мурчехорте. Нам сказали, что отсюда до Исфахана всего девять фарсангов и мы увидим славный город, как только закончится горная цепь, названная в честь имама Саида Мухаммада. Кажется, сам Мурчехорт в старину был большим и людным городом, но со временем превратился в захолустье, все еще отмеченное архитектурными остатками былой роскоши. Мы зашли в харчевню, и я одним духом проглотил миску простокваши, а в это время арбаб уже расстелил софре[109] и начал речь: «Этот Мурчехорт – хоть и маленький, но очень старый город. Когда-то здесь были земли Гударза. Потому что, когда Кей-Хосров с помощью Гива, Рустама и Гударза взошел на престол, он каждому из них дал по наделу. А когда Кей-Хосрова не стало, их наделы полностью перешли в их владение. Это называется феодальный строй».

Понятия не имею, из какого такого учебника истории арбаб почерпнул эту информацию. Но одна легенда общеизвестна: когда войско пророка прибыло в Мурчехорт, муравьям было велено пожирать лошадей из конницы неверных, откуда и пошло название Мурчехорт[110]. Довольно глупая легенда, надо сказать.

Когда мы снова погрузились в машину, арбаб продолжил: «Каве-кузнец и Гударз были родом из Исфахана. В Исфахане народ сметливый. Если взять четверых самых выдающихся людей в мире, двое из них будут исфаханцами. Они и ремесленники, и солдаты. Даже само название города указывает на воинскую доблесть его жителей: ведь изначально город назывался Сипахан, от слова „сипах“[111]». Очевидно, последнюю фразу он взял из какой-то книжки.

Машина неслась по ровной дороге мимо бирюзовых куполов мавзолея Имам-заде Джафара, и я пытался прикинуть, сколько еще осталось до горы Саида Мухаммада. По мере того как мы приближались, я различал вдалеке первые признаки исфаханской жизни: раскидистую зелень деревьев и красный цвет маковых полей, садовые участки и делянки, заботливо поливаемые крестьянами, что орудовали мотыгами под палящим солнцем. Исфахан, город, живущий земледелием, славится научным подходом ко всему, что связано с сельским хозяйством. В этом он не отстает от Европы. Он процветал еще при Сасанидах, и, возможно, отношение крестьян к возделыванию земли как к священному долгу сохранилось здесь с тех давних времен.

Мы долго ехали вдоль зеленых посадок, полуразрушенных крепостных стен и обветшалых куполов, пока, наконец, не добрались до городских ворот, не отмеченных ни вывеской на