Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

деле я попрошу у вас совсем не утешения, а сердечного покоя, без которого не могу ни жить, ни творить. И еще света, молочного и медового, которым вся вы светитесь: расстегнешь ваше платье – и сразу рассвет. Рассвет, моя радость, моя любовь, мне необходимо насытиться вами. Знаешь… желание, оно не уснуло. Кроткий малыш на подушке – картинка весьма обманчивая. Мои помыслы не так уж невинны. Стоит тебе положить руку мне на лоб, как я схвачу ее, и ты попалась. Будь настороже – я хитер и коварен. Лежу с закрытыми глазами, чтобы придать тебе смелости, но на самом деле я их только прикрыл и сквозь ресницы наблюдаю за тобой… Если ты подойдешь к постели слишком близко, я обхвачу тебя обеими руками, словно дерево, и не упущу сладких плодов. Мне так нужна ложбинка у твоего плеча, я прижмусь к ней щекой. Нужна твоя грудь, чтобы вить любовь.

Письмо 5. Любовь моя, моя любимая, я обрел благодаря тебе покой. Обрел в тебе кров. Обрел доверие, а теперь терзаю ожиданием. Причиняю боль, выматываю. Меня нет с тобой день за днем, я нарушаю все свои обещания, хоть и не по своей воле. Я заслуживаю, чтобы ты обо мне забыла. Заслуживаю, чтобы больше не ждала. Заслуживаю одиночества. А я, хоть и не могу пересечь без визы границу, люблю тебя с каждым днем сильнее. С каждым днем становлюсь несчастнее. Разучился даже тебе писать. Жестоко увидеть рай и тут же потерять. Очень устал. Антуан.

Я люблю тебя слишком сильно, сомнений нет. Страдаю всем существом. Я болен от ожидания. Ты мне нужна. Необходима. Как воздух. Как дневной свет. Умоляю вас, когда мы увидимся, обнимите меня. Убаюкайте. Успокойте. Помогите. …Умоляю, любите меня, когда я вернусь.

Письмо 6. … Моя жена. Вышло так, что в мое отсутствие она распечатала твою телеграмму, подписанную полным именем. Я не сразу узнал об этом. А когда узнал, почувствовал себя виноватым. Не по отношению к ней (мы давно живем врозь). Я виноват перед тобой. Невыносимо, если вдруг из-за меня поползут компрометирующие слухи. Я едва ли уговорю ее молчать, тем более при таких обстоятельствах.

Письмо 7. Я так остро чувствовал твою любовь вопреки всей нескладице жизни, что не могу из-за недоразумения – если оно было – принять твое молчание… Прошлое письмо не отличалось ясностью и в другом отношении. Речь не шла о необходимости опасаться «моего дома». В «моем доме» вот уже четыре года мы живем каждый своей жизнью. После злосчастного происшествия с телеграммой – а оно не было даже следствием нескромности – я страшно мучился.

Если не позвонишь, я останусь со своим недоумением, но никогда больше не потревожу тебя (не подумай, что «я удаляюсь, преисполненный собственного достоинства», ты можешь увидеться со мной, когда захочешь, просто я больше не буду тебя тревожить).

Причина недоумения проста: честное слово, я понимаю, что жить со мной невозможно (я себя знаю), но во всех остальных отношениях я не сделал ни единого движения, не сказал ни единого слова, за которое мог бы краснеть.

Ещё одно романтическое чувство, давшее мощный стимул творчеству писателя.

Чужие берега

Любовь прекрасна, но настоящей владычицей души писателя всегда была дружба. В его системе ценностей дружба занимала одно из главных мест. Только дружба, основываясь на взаимопонимании, взаимодоверии и взаимопомощи, способна растопить лед одиночества и отчужденности.

Сент-Экзюпери как никто был способен на высокую мужскую дружбу. После ухода Мермоза и Гийоме он перенёс часть своей дружеской привязанности на Леона Верта. Он писал другу: «Вы мне бесконечно необходимы, потому что, во-первых, я люблю вас сильней – в этом я убежден, – чем остальных моих друзей, а кроме того, потому что мы близки по духу. Мне кажется, я воспринимаю все примерно так же, как вы, и вы неоднократно мне это демонстрировали. У меня часто бывают с вами долгие споры, но, не будучи пристрастным, я почти всегда признаю вашу правоту». В очерке «Письмо к заложнику», написанном в эмиграции, он снова обращался к другу: «Перед тобой мне нет нужды каяться, оправдываться, что-то доказывать; с тобой мне спокойно… Если я в чем-то не такой, как ты, то ничуть не оскорбляю тебя этим, а напротив, обогащаю. Мне, как и всякому другому, необходимо признание, в тебе я чувствую себя чистым – и иду к тебе. Меня влечет туда, где я чист… Я благодарен тебе за то, что ты принимаешь меня таким, каков я есть. Зачем мне друг, который меня судит?»

Сент-Экзюпери предварил очерк посвящением Верту: «Он болен. И он еврей. Уцелеет ли он среди ужасов немецкой оккупации?»

Леон Верт уцелел. А Бенджамен Кремье – нет. Во время оккупации он был вывезен гитлеровцами из Франции как еврей и умер в концлагере.

Произведения друга прочитать Верту удалось лишь после войны. Наверно, читая, он слышал голос Сент-Экса, призывающего превыше всего ценить простые вещи, о которых люди часто забывают – солнечный свет, радость улыбки, тепло понимания, сочувствия.

Леон Верт

Ещё в 1941 году писатель получил от своего американского издателя диктофон – аппарат, гораздо более удобный для работы по ночам, чем пишущая машинка.

В феврале 1942 года в США вышло американское издание «Полёта над Аррасом» («Flight to Arras») Сент-Экзюпери. В том же году книга появилась во Франции под названием «Военный лётчик». К её публикации приложили руку Анри де Сегонь и Льюис, сын старого друга и первого издателя Сент-Экзюпери Гастона Галлимара. По требованию оккупационных властей повесть была запрещена. В 1943 году в Лионе участники движения Сопротивления осуществили её подпольное издание.

Но изданная книга явилась оружием обоюдоострым. Сент-Экзюпери писал в дневнике, что был вне себя от ярости: его враги в выступлениях цитировали «Военного лётчика» в перевранном виде! Они извлекали из книги аргументы в пользу своей рыхлой и тупой политики!.. «Что бы вы ни имели в виду, всякие мерзавцы начинают за вас цепляться и размахивать вами. Все дезертиры, все банкроты, отсиживающиеся в Южной Америке, объявили себя голлистами. Это придавало им весу. Улитки-коллаборационисты ссылались на „Военного лётчика“, безбожно перевирая его…»

После окончания и выхода в свет этой книги писатель переживал упадок сил и творческий застой. Казалось, ничто не могло вывести его из этого летаргического состояния. Однажды, сидя в ресторане со своим американским издателем Куртом Хичкоком, он не поддерживал разговор и что-то мрачно чертил на салфетке. Хичкок поинтересовался, что