Моя история. Автобиография Альбано Карризи - Альбано Карризи

живая вера. Я не обращал внимания на обвинения, выдвинутые в его адрес, и ту грязь, распространяемую о нем при жизни и после смерти. Я знал его лично и считал своим духовным отцом, наставником. И мне очень не хватает его сейчас.

Во время одного из выступлений на Мальте я познакомился с местным прелатом, монсеньором Чарльзом Веллой, в будущем моим хорошим другом. Он рассказал о больнице «Сан-Раффаэле» и однажды сообщил, что дон Верзе хочет со мной встретиться. Это был 1990 год.

Я практически ничего не слышал о доне Луиджи, разве что мельком видел имя в какой-нибудь газете, и потому согласился на встречу из чистого любопытства. Но стоило нам встретиться, как меня тут же сразила исходившая от него энергия. Не яркая, а, скорее, безмятежная, постоянная и спокойная, и в то же время интенсивная, подобно жару, исходящему от печи. Когда я взглянул на его глаза и улыбку, меня охватило странное чувство, будто я встретил члена семьи или близкого друга, которого много лет не видел. Без особого промедления дон Луиджи предложил мне стать одним из соучредителей больницы «Сан-Раффаэле», чем, признаться, весьма меня удивил. Желая убедить меня в серьезности и чистоте своих намерений, он предложил мне посетить его больницу. Он объяснил, что первоочередная задача, которую решают его лечебницы, это создание светлой и гостеприимной среды для больных, которые, как правило, испытывают страх, попадая в медицинское учреждение, и важно успокоить их. Затем, отметил Дон Луиджи, больные должны ощутить себя нужными и имеющими ценность. Кажется, он – один из первых в Италии, кто внедрил зоотерапию – метод лечения с помощью домашних животных, продумав его до мельчайших деталей. И все это – лишь для того, чтобы облегчить страдания нуждающихся. По слову дона Луиджи, если пациент, погладив кошку или даже козочку, идет на поправку и лучше реагирует на лечение, этим обстоятельством нужно непременно пользоваться.

В общем, я принял его предложение. Покоренный добротой дона Луиджи, я стал одним из соучредителей «Сан-Раффаэле». Однажды я спросил, почему его выбор пал именно на меня. «Думаю, ты один из самых щедрых людей, которых я встречал, – признался он, – а людей за свою жизнь я повидал немало…»

Его слова одновременно и польстили мне, и смутили. Из уст самого дона Луиджи они звучали особенно трепетно, тем более, что впоследствии он то и дело повторял их в присутствии своего окружения – доверенных лиц и близких соратников еще с шестидесятых годов.

По сравнению с заслугами дона Луиджи мои успехи ничего не стоили, но подумать только, какие громкие слова он говорил в мой адрес.

Мы стали друзьями, подолгу беседуя при встрече. Вернее, говорил в основном он, а я внимательно слушал. Дон Луиджи обладал неисчерпаемой душевной щедростью ко всем живым существам, но исключительное внимание всегда уделял слабым и больным. Говоря о них, он преображался, словно вел беседу о Боге, твердо веря, что в каждом из больных присутствует сам Христос. Это и была одна из причин, по которой я считаю, что был свидетелем его святости.

Помимо прочего, в молодости дон Луиджи трудился личным секретарем позже канонизированного дона Джованни Калабрии, а затем и кардинала Альфредо Ильдефонсо Шустера, архиепископа Милана, причисленного к лику блаженных папой Иоанном Павлом II. Служа много лет будущим святым, невозможно не перенять у них что-то важное и сокровенное. Так и в сердце дона Луиджи горел яркий огонь, распространяющий тепло на все сферы жизни.

Он мечтал распространить свои идеи по всему миру, и несколько раз я сопровождал его в путешествиях. Вместе мы посетили Индию и Азербайджан. Я видел, как многие сильные мира сего, восхищенные душевной щедростью дона Луиджи, предлагали ему помощь. Но как только в его жизни настала темная полоса, большая часть предпочла исчезнуть, и мало кто осмелился поддержать его. Что до меня, то, конечно, я его поддержал, поскольку считал своим другом. «Пусть объяснят мне, как я мог обокрасть самого себя! Но если так уготовано Господом, хорошо: я тоже взойду на Голгофу, где предам свою душу», – с горечью в голосе говорил мне дон Луиджи, когда его яростно обвиняли в мошенничестве и других злодеяниях.

Его отличал необыкновенный дар рассказчика. С какой любовью он рассказывал о трудностях на пути создания одной из самых важных европейских больниц, которая изначально располагалась в маленьком домишке. Дон Луиджи говорил мне: «Когда я навеки закрою глаза, то хотел бы оставить больницу такой, о какой всегда мечтал». И ему это удалось.

Иногда ранним утром во время прогулки я набирал его номер. Тишина и спокойствие леса, безмятежность небольших созданных мною на территории поместья прудов пробуждали во мне желание поскорее услышать голос дорогого друга. Как часто я слышал в трубке: «Мой Альбаначчо! Как же я ждал твоего звонка. Стоит тебе позвонить, как все мои трудности становятся легче, а твой голос дарит мне радость!» Мне было приятно слышать такие слова.

Затем дон Луиджи принимался рассказывать мне о своих проектах, в который раз поражая меня внутренней энергией. Подобные разговоры наполняли мой день светом.

Однако по одному вопросу мы с доном Луиджи все же не могли достичь компромисса. Речь идет о вине. Он производил вино в Вальполичелле, в Иллази, откуда был родом, и хотя мое вино, очевидно, было гораздо добротнее, он упрямо отказывался это признать. Однажды вечером, придя на ужин, он принес с собой несколько бутылок своего вина, и я, решив над ним подшутить, незаметно вылил содержимое и наполнил своим лучшим вином «Platone». «Ну что, Альбаначчо, – сказал он опустошив бокал после трапезы, – видишь, как прекрасно мое вино!?»

«Дон Луиджи, но оно не твое. Это мое вино, хоть и в твоей бутылке!»

И он разразился хохотом.

Мечтая построить филиал больницы «Сан-Раффаэле» в Апулии, дон Луиджи уточнял у меня расстояние между Челлино-Сан-Марко и Сан-Джованни-Ротондо, где располагалось крупнейшее медицинское учреждение Юга – больница падре Пио «Дом облегчения страданий». Мой друг хотел, чтобы лечебница в Челлино стала «Средиземноморским Сан-Раффаэле». Когда я ответил, что расстояние порядка 300 километров, он поспешил построить больницу в Саленто.

Я обещал подарить ему тринадцать гектаров земли с массерией и виноградником и не мог поступить иначе – больница послужила бы прекрасным даром всем жителям Апулии, больным и их семьям.

На территории фермы, в нескольких сотнях метров от моего дома, находится старая массерия 17 века, «Ла Меа». Купив ее еще в шестидесятых, я постепенно почти полностью ее отреставрировал. Несколько лет я организовывал там фестиваль «Mea Puglia», о котором еще подробно расскажу. В детстве я часто посещал богослужения в