Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

сказано ранним утром. Некоторые названия и фамилии читались вообще по буквам, чтобы избежать ошибок. Но скорость чтения на нетерпеливую жадность, с какой слушали эти неспешные слова, не влияла никак. Новостей ждали все, и хороших, и плохих. Плохих в сорок первом было значительно больше, хоть и сообщало Совинформбюро их не все.

Но эти были не просто хорошими. Эти были невозможными, невероятными. Для моего прошлого.

— Войска Ленинградского и Волховского фронтов, перейдя в решительное наступление, прорвали оборону немецко-фашистских войск на участке Мга — Кириши — Будогощь и соединились, разорвав кольцо блокады Ленинграда!

Я прислонился спиной к стене, чтобы не повело ещё сильнее. Оксана вцепилась в руку так, что пальцы побелели. И мои, и её.

— В ходе девятидневных боёв с одиннадцатого по двадцатое декабря советские войска разгромили части двенадцатой танковой, восемнадцатой моторизованной, сто двадцать первой и одиннадцатой пехотных дивизий противника. Потери врага убитыми и ранеными составляют свыше двадцати тысяч человек, — продолжал Левитан. А я с удивлением почувствовал, как колотится сердце.

Диктор перечислял захваченные трофеи, скупо, медленно, но с заметной гордостью. Там были орудия, автомашины, танки даже. Снаряды, мины и гранаты исчислялись десятками тысяч. В моей истории такого точно не было, там блокада длилась до сорок четвёртого, девятьсот дней и ночей. Но там, в моей истории, не было и много другого. Аппаратов Илизарова в сорок первом, пенициллина. И дед мой тогда остался инвалидом.

— В боях за прорыв блокады особо отличился партизанский отряд «Второй шанс» под командованием корпусного комиссара «С», — продолжал Левитан. А я аж дёрнулся.

Оксана вскинула на меня восхищённо-восторженные глаза. Я кивнул в ответ. Других корпусных комиссаров, кроме Фёдора Алексеевича Семеновского, ни я, ни она не знали. И крестником, как обмолвился Андрей Ильич, никого из них больше считать не могли.

— Бойцы отряда — опытные командиры, прошедшие лечение в госпиталях Советского Союза. Поставленные на ноги советской медициной, они немедленно вернулись на фронт, чтобы помочь боевым товарищам и дать второй шанс тем, кто погибал под железной пятой врага. Действуя в тылу противника, отряд уничтожил шесть складов, два железнодорожных моста, целую артиллерийскую батарею, захватил ценные оперативные документы.

Вот это да. Вот тебе и эффект бабочки. Если ради такого нужно было смотреть на то, как мимо сидевшей напротив меня в самолёте жены пролетали осколки зенитных снарядов… то я готов был слетать ещё раз. И она, судя по полыхавшим счастьем серым озёрам, тоже.

— По освобождённому коридору в Ленинград уже пошли первые автоколонны с продовольствием и топливом. Начата эвакуация населения. Блокада Ленинграда прорвана.

Он что-то ещё говорил, но ни я, ни Оксана уже не слушали. Мы обнялись порывисто и крепко, начав наконец-то дышать. И вряд ли её эмоции были на этот раз ярче моих. Да, она рассказывала, как бывала в Петрограде с родителями, как жила там после, уже одна. Ей нравился этот город.

Я знал, что за эти девятьсот дней и ночей там бы погибло больше полумиллиона человек. От голода и холода. А теперь «пошли первые автоколонны с продовольствием и топливом». Господи, этого просто не описать, не рассказать, не сравнить ни с чем. Потому что никому, наверное, не доводилось переживать ничего подобного. И поэтому сравнивать было не только глупо, но и не с чем.

Народ гомонил и радовался, кричали «Ура!» и «Да здравствует Красная Армия!», благодарили партию и товарища Сталина, восхищались смелыми и решительными действиями героев из «Второго шанса». А мы с Оксаной стояли, немые от счастья. Зная, что никто, ни одна живая душа здесь не имела представления о том, кто и сколько заплатил за этот самый второй шанс. Всей правды не знала даже стальная Оксана Пална. Не догадывался об этом и Ваня Губерман, последнее письмо от которого пришло всего пару дней назад из Свердловского девяносто третьего местного эвакуационного пункта. Знал только один молодой военврач второго ранга, который старался хоть как-то унять ошалевший пульс.

Потому что в очередной раз убедился в том, что в прошлый раз умер не зря.

— Чего ты плачешь, дочка? — спросил у Оксаны, сам утирая мокрые щёки, седой боец в больничной пижаме. С культёй вместо правой ноги. — Никак, тоже кто из родных тама? У меня вот старуха да две снохи с внучатами. Не знаю, живы ли.

— Теперь-то точно живы будут, отец, — стараясь совладать с прыгающими голосом и губами, отозвалась жена. — Счастье-то какое! Хрен во всё рыло Гитлеру, а не колыбель трёх революций! Умылись, падлы, невской водицей!

— Дело говоришь, дело! — ухмыльнулся дед. — Всю дорогу так и было. Я фильму глядел, до войны ещё. Тама Николай Черкасов снимался. Про седые времена фильма была, но тогда тоже фашисты ломились к нам, а тогдашний маршал наш так им и сказал сурово: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!».

— Точно! Он их тогда в Ладоге всех, паскуд, перетопил! — подключился его сосед, крепкий мужик с бледным костистым лицом. Без обеих рук.

— В Чудском озере, лапоть. В школу не ходил, поди? — плохо слышно прозвучало из-под бинтов, покрывавших голову сидевшего рядом третьего.

— Да какая разница, браток, — с интонацией из старого кино, которого точно видеть не могла, проговорила Оксана. — В Чудском ли, в Ладожском. Главное, что мразоту эту мы топили, топим и будем топить!

— Молодцом, дочка, молодцом! — похвалил её искренне одноногий. — А ты, никак, из новеньких? Санитарить будешь? В каком отделении-то?

— А куда пошлют, отец, там и буду, — улыбнулась ему светло и искренне жена. И я сам.

— И то дело, — закивал он. — Тут-то, положим, с персоналом получше шибко. Вот я помню…

Но чего именно он вспомнил, узнать нам не удалось, потому что как раз в это время Царёв только что не за рукав притащил седого мужчину в халате.

— Вот они, Александр Васильевич, Николины, оба-два, — указал он на нас.

— Рад знакомству, коллеги, — хрипловатым прокуренным баском сказал седой. — Крылов, Александр Васильевич, военврач первого ранга.

Мы доложились, представившись по форме. На шинели у Оксаны лежал платок, который всучил ей водитель полуторки при посадке, я стоял чуть поодаль, поэтому моих петлиц тоже видно особо не было. Услышав наши с ней звания, недавние собеседники, старик, безрукий и тот, с перемотанной головой, враз куда-то засобирались. Смотреть за тем, как сложилась из трёх человек конструкция из пяти ног и четырёх рук, было трудно. Но мы видели и не такое.

— А как с протезированием в госпитале, Александр Васильевич? — провожая взглядом одну, прыгавшую посередине, ногу, спросил я.

— Думаю, с вашим прибытием