Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Боков рассказал, что вопросы здравоохранения курировал через заместителя сам Владимир Дмитриевич Никитин, прибывший недавно из Воронежа и уже возглавивший городской комитет обороны. Обкомом руководил товарищ Канунников, о котором Иван Андреевич отзывался со сдержанным уважением, хоть и сказал вполголоса, что, по слухам, того должны были скоро перевести. Не «убрать», а именно перевести — в этом времени термины значили куда больше, чем в моём. Хотя и там во властных аппаратах люди быстро учлись говорить на каких-то своих птичьих языках, которых я сроду не понимал. А тут, проживая вторую жизнь, кажется, начинал учиться улавливать, чем отличалось «гражданин» от «товарищ», «пригласить» от «вызвать». Положение обязывало. Раньше я отвечал только за себя самого, и то с трудом, проводя кучу времени в местах, куда разумные люди не поехали бы ни за какие деньги. Горы, джунгли, болота и пустыни — очень много где были незримые границы моей Родины, где стояли на страже её интересов её же воины. Жизни которых я, случалось, спасал, запрещая себе думать о том, что интересы тут защищались не всей страны целиком, а только нескольких отдельно взятых её граждан. И именно граждан, не товарищей. Теперь же у меня, кроме дела всей жизни, как в той старой чудесной книжке, была семья, была любимая жена. А что дома снова не было — ну так это пока.

Поведал Иван Андреевич и о коменданте и начальнике городского гарнизона, товарище Лукине, и о начальнике милиции Степане Мартыновиче Мартынове, и о товарище Попкове, Иване Григорьевиче, руководившем облуправлением НКВД. Область была больше Тамбовской втрое, а сам Куйбышев — больше Тамбова в семь раз. Сюда за полгода перевезли тьму предприятий вместе с сотрудниками и членами их семей, и город, и так немаленький, вырос больше чем вдвое. Но сравнивать их было вообще сложно, потому что Тамбов, к которому мы только-только успели привыкнуть, был просто одним их областных прифронтовых центров.

А Куйбышев был «запасной столицей».

Об этом Боков говорил совсем тихо, прямо мне в ухо, рассказывая о том, сколько народу уже пропало бесследно, но никто, кроме родных и друзей, не обратил на это особого внимания, потому что место каждого тут же занималось новым, ответственным и энергичным, и чаще всего из Москвы. Рассказал и про знаменитую «Куйбышевскую пробку», когда из-за многих причин в районе города столкнулись два потока — шедший с запада на восток, с эвакуированными людьми и целыми заводами, и встречный, с востока на запад — с войсками, боеприпасами и техникой. Составы тогда стояли без движения на протяжение четырёх с лишним сотен километров! Именно тогда в город впервые с семнадцатого года прибыл сам товарищ Каганович. Который находился в Куйбышеве и сейчас.

Иван Андреевич говорил и говорил, насыщая меня сведениями, нужными и не нужными. Казалось, что не час прошёл, а день как минимум — столько нового и иногда даже интересного я узнал от коллеги. Но главным выводом был один. Летели мы, как в том грубом анекдоте, в задницу, мягко говоря. Столько руководителей, в том числе и всесоюзного масштаба, столько предприятий первого приоритета, выпускавших танки, самолёты, двигатели, подшипники — всё для фронта, всё для Победы. И вот в этот муравейник, в этот улей, или даже скорее гудящее осиное гнездо мы и направлялись. Чтобы с бумагами от людей, которых не знал почти никто, зато с подписями тех, кого знает каждый, построить школу, набрать и выпустить учеников. До февраля. Двести человек. Можно больше.

План, которому в это время подчинялись не только экономика, а вообще все грани и стороны жизни, был именно таким. И ему, как и его авторам, наверное, было, как говорила Оксана, трижды плевать на то, что творилось в Куйбышеве. Этих авторов плана тоже можно было понять — они отвечали за всю страну, за весь народ, но не только. За дело Ленина и Сталина! И план был не их личный, а партии. Которая, как сказал когда-то Березин, могла быть родной и любящей матерью, прощавшей за ошибки и хвалившей за достижения. Но это никак и никогда не мешало отдельным её сынам приходить за другими сыновьями и дочерями. Так, что их, тех, за кем они приходили, никто и никогда больше не видел.

Принимая во внимание весь мой недолгий опыт жизни и работы в сорок первом году, ждать чего-то хорошего точно не стоило. При всех моих знаниях и умениях, так и не выдерживавших никаких проверок, кроме принятия на веру, я был и оставался крайне неудобной фигурой. Тот же Андрей Ильич, товарищ Дед, прямо сказал мне, что возможности того, что я мог быть шпионом, не исключал. Товарищи из обкома и горкома, надо думать, и вовсе перекрестились с нашим отлётом — вряд ли им пришлось по нраву то, что вверенная область взялась привлекать такое пристальное внимание столицы в целом, и НКВД в частности. А в том, что оно, внимание то, было, сомневаться не приходилось. Время, конечно, было военное, много где и много кого арестовывали, и полковников, и даже генералов. Но вряд ли за такими арестами потом тянулись цепочки такого уровня. Как там Березин сказал? «Вместо общего блага мечтали о больших звёздах для себя лично»? То есть кто-то в результате излишнего рвения и пролетарской сознательности Бравермана пролетел мимо маршальского звания. А если дело выходило громким и долгим, то и не один кто-то, наверное. Вот и представь себе губернатора, у которого «на земле» творится такое: с одной стороны фронт, с другой — Москва рвёт и мечет, а прямо под боком — какой-то хмурый парень, лошадка тёмная. Да что там лошадка, конь троянский!

Сплавить меня в Самару для тамбовских начальников определённо было большой удачей. Но вот почему-то сам я удачей эту переброску в глубокий тыл не ощущал. Наверное, потому что знал теперь от Бокова, что в том тылу не только работали лучшие врачи Союза: Спасокукоцкий, Киреев, сам Виноградов, лечащий врач товарища Сталина. Туда перебазировалась не только Военно-медицинская академия с её блестящими хирургами и клиницистами. Там, в запасной столице, крутились не просто всесоюзные, а, пожалуй, всемирные уже интересы. А, значит, и сообразные масштабу деньги — иначе никогда не бывало. А вокруг всего этого — жадные до них, власти, денег и интересов, товарищи. И граждане. И наверняка не только Советского Союза. И если к тому, чтобы доказывать свою правоту у операционного