Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

class="p1">Я пел негромко, прищёлкивая пальцами ритм, будучи уверенным, что медведи истоптали мне всё, что было можно и нельзя. Но на моё счастье, песни Высоцкого можно было просто читать, как стихи.

И пока у меня в жилконторе «рука»,

Про неё я узнал очень много нюансов,

Что у неё старший брат — футболист «Спартака»,

А отец — референт в Нарокомате финансов.

Я скажу, что всегда на футбол ы хожу,

На «Спартак», и слова восхищения о брате.

Я скажу, что с нарком ом финансов дружу,

И что сам, как любитель, играю во МХАТе.

Слёзы, вытертые тыльными сторонами ладоней, пропали. Серые озёра смотрели с интересом на мужа, внезапно открывшегося с совершенно новой, неожиданной стороны.

У неё, у неё, у неё на окошке герань,

У неё, у неё, у неё занавески в разводах.

А у меня, а у меня на окне — нихера!

Толькo пыль, только пыль, только пыль, только толстая пыль на комодах.

В судьбоносном моменте песни Вова слева, Коля и Слава впереди, крепко, вроде бы, спавшие совершенно одинаково, точно так же синхронно хрюкнули и заржали.

— Гад ты, Николин! Такую истерику мне запорол! — со смехом привалилась ко мне на грудь жена.

— Это ты погоди ещё, — «успокоил» её я. — Вот сейчас уронит нас Женя на ту льдину, с который сняли челюскинцев или там папанинцев. Вот тогда давай, истери на всю катушку, пугай белых медведей почём зря. А пока рано.

— Какую льдину, Ваня? — с заметным опасением уточнил Слава, неожиданно проснувшийся и выглядевший до отвращения бодрым. Войлошниковы при словах о белых медведях тоже заметно напряглись.

Похоже, чересчур громко у меня вышло успокоить жену. Над спинками кресел поднимались встревоженные лица врачей и мастеров. И невозмутимые — чекистов. До сих пор тоже спавших, кажется.

Я поднял руку и посмотрел на циферблат. Минутная длинная стрелка говорила: «Ваня, пора распечатывать пакет».

— Что, в кино опаздываешь? — скептично, с издёвкой, посмотрела на меня Оксана. — Сейчас крикнешь: «Ой, всё, товарищи, мне пора!», схватишь парашют — и за дверь?

— В люк, — думая о другом, поправил на автомате я. — Нет, мать, так просто от балласта в лице контуженного дважды меня тебе не избавиться. Погоди минуту.

Пакет рваться отказывался категорически. Перед глазами появились одновременно три ножа: перочинный от жены и две нормальных вачинских финки от Коли и Славы. Реплики таких почему-то стали неожиданно популярны в двадцать первом веке, у меня и самого тоже была такая же. Одну из финок, Колину, и взял, кивнув, взрезая плотную клеёнку. И начал читать.

— Если что, то уже истекли полных двадцать минут и почти всё моё терпение, муж дорогой, — донёсся голос жены. Я повернулся к ней.

Стальная Оксана Пална сидела вполоборота от меня, глядя в тот же иллюминатор, куда и Оля. И по фигуре жены было очевидно, что последние девятнадцать с половиной минут это давалось ей с огромным трудом. Но в мои бумаги она носа так и не сунула.

— Так. Чтоб два раза не вставать, встаём один раз. И за мной, — она вскочила с кресла ещё до завершения фразы. И пошла за мной в центр салона, где с тревогой следили на нашим приближением Боков и Зайцев. И все остальные.

— Иван Андреевич, коллеги и все… товарищи пассажиры, — не сразу подобрал определение нашему табору расширенного состава я. — Наш полёт проходит на высоте скольки-то километров, за бортом какая-то, явно отрицательная, температура. Под нами — Советский Союз.

Начинать было трудно. Новое начинать всегда трудно, это каждый знает.

— Не обращайте внимание, товарищи, он после очередной контузии иногда заговаривается, — напряжённым тоном выразила общее, судя по лицам, мнение жена.

— Пункт назначения — город Куйбышев. Партия поручает нам создание там филиала школы хирургов имени Николая Ивановича Пирогова. Задание включает в себя также открытие протезного цеха, — я кивнул старикам-мастерам, — и фармакологической лаборатории с перспективой развития до цеха или даже нескольких цехов.

На это кивнул Зайцеву, глаза которого загорелись. Какой же энтузиаст не любит масштаба, конечно. Кроме тех, наверное, кто сутками встречает эшелоны с относительно целыми, легко, средне и критически повреждёнными красноармейцами и командирами. Но об этом думать сейчас тоже не стоило, а говорить — тем более.

— Лететь нам точно ещё пару часов. За это время мне от вас, — ткнул я невежливо пальцем в дедо́в, — нужны требования к зданию и снабжению, в том числе по числу необходимых рабочих рук.

Они степенно кивнули, а Ненашев полез за пазуху. Не иначе, тоже изложил всё заранее, как сердцем чуял. Ну, или у него фляжечка там. Хотя, скорее «мерзавчик», газеткой свёрнутой заткнутый.

— То же самое и от вас, Юрий Серафимович, — кивнул я химику. — Перечень и требуемое количество химикатов, реагентов, приборов, лаборантов.

Он только глаза прикрыл, обозначая, что задачу понял. А я подумал вдруг, что сам на его месте хрен бы чего так сходу решил. Потому что откуда бы мне знать, какая следующая блажь «приснится» контуженному? Капли в нос, средство от поноса или давления? Или не «от» а «для»?

— Иван Андреевич, расскажите, пожалуйста, где расположен такой «триста пятьдесят восьмой» эвакогоспиталь? А мы, мужики, найдём его на карте и будем думать. Мы — как доставлять туда и оттуда ранбольных, а вы — о том, как нас всех при этом охранять.

Врачи кивнули в первой части установки, чекисты — во второй. Коля, Слава и Вова кивнули дважды.

Полёт оказался невероятно информативным и кое в чём даже продуктивным.

Мы узнали, что госпиталь находился на улице имени героя Советского Союза Полины Осипенко. Я удивился — всегда думал, что звезду Героя ей дали за эту войну, как Лидии Литвяк и Екатерине Будановой. Оказалось, плохо знал родную историю, и наградили её с товарищами Гризодубовой и Расковой за беспосадочный перелёт из Москвы на Дальний Восток. Где они, правда, упали в тайгу на побережье Охотского моря, не долетев до пункта назначения, но об этом сейчас думать тоже как-то совершенно не хотелось.

От вокзала до госпиталя было около трёх с половиной километров, это через город. Который я помнил очень смутно, потому что был там всего однажды и проездом. В памяти осталась просторная площадь Куйбышева, широкая Красноармейская улица… и узкие и кривые почти все остальные. И это в двадцать первом веке. Вряд ли город был гораздо просторнее в его историческом центре сейчас. Конечно, это так мне и показаться могло, после Москвы и Питера, в которых, надо признать, кривых тоже вполне хватало, и улиц, и людей.