Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Березин хохотал, склонившись и хлопая себя ладонями по коленям. Я улыбался от того, что смог хоть немного, хоть ерундой, но поддержать этого железного человека, давно работавшего на пределе и на износ.

— Ай, молодец, не знал такого! Расскажу нашим, ловко, ловко! — отсмеявшись, он утирал глаза. — Но в целом прав. В случае неудачи, нашей неудачи, у нас останется одна школа врачей, в Куйбышеве. Если неудача постигнет противника, то две, там и здесь, в Тамбове. Но там школа должна быть непременно, Ваня.

Когда голос его приобрёл привычный строгий стальной оттенок, я не заметил. Но ответил именно так, как и был должен:

— Служу Советскому Союзу!

— Молодец, хорошо служишь. Продолжай в том же духе, — хлопнул меня по плечу старый чекист. И крикнул на всё аж поле, — Женя! Заводи! А в случае неудачи, хе-хе, будешь должен лично мне два самолёта!

Загудели винты.

— Главное, Ваня, помни: Родина добро не забывает никогда. Она вообще ничего не забывает. За тех, кого тут оставляешь, не тревожься — я лично присмотрю. Работай и ни о чём не переживай. Тут, — он кивнул на пакет, — всё указано. А дерьмо мы выбьем. И из чужих, и из своих, Ваня. Начинаем уже, и продолжим. А ты завтра сводку Совинформбюро послушай. Если про отряд тот и про командира его всё-таки согласуют и скажут — имей в виду, это знакомец твой. Крестник, можно сказать. Ну, в добрый путь!

Глава 17

Летим на восток

Самолёт, знакомый уже ПС-84, очень похожий на тот, в котором, как было указано в личном деле, Николин спас умиравшего полкового комиссара, на том задании носившего фамилию «Иванов», только не в санитарной, а в пассажирской модификации, побежал по укатанному полю, поднимая за собой длинный снежный шлейф. Оторвался и пошёл вверх, забирая круче обычного. Костры снизу будто махали ему вслед, подсвечивая дюралевое брюхо, но очертания машины быстро проглотило чёрное Тамбовское небо.

— Пижоны, — без одобрения пробормотал Березин лётчикам. Ловя себя на неожиданной мысли, что после пожелания «В добрый путь!» едва не перекрестил в спину сорвавшегося к двери молодого врача. Странного парня, загадок в котором было куда больше, чем в его молодой жене. — Ангела в дорогу.

Последнюю фразу Андрей Ильич произнёс про себя.

Сидели молча.

Ночь, спешные сборы, поездка по беспросветно-чёрному Тамбову, быстрые взлёт и набор высоты к общению как-то не располагали. В креслах напротив, которые, в отличие от наших, стояли вперёд спиной по ходу полёта, сидели Коля и Слава Коркунов. Коллеги, хоть один и был санитарным казаком, а второй — военным хирургом из госпиталя НКВД, они склонили головы друг к другу, сложили руки на груди совершенно одинаково, и заснули. Железные нервы у ребят.

Через проход спинами так же вперёд сидели Маруся и Катя, тараща в ночь огромные глаза. Белова прижимала к груди сумку от противогаза, в которой угадывались очертания общих тетрадок — её главное, кажется, богатство. Не считая редких писем из дома, от мамы.

Слева от нас сидели Оля и Вова Войлошниковы, расписавшиеся точно так же, как и мы с Оксаной, только не в кабинете начальника госпиталя, а в директорском, в школе. И свидетелями у них были я с женой. Подпись же на справке была точно такая же, и пожелания им Николай Сергеевич озвучил те же самые. Вова по-военному невозмутимо спал сидя ближе к проходу, вытянув в него ноги, а Оля глядела в ночь через прямоугольный иллюминатор, иногда снимая и протирая очки. Волнение её, кажется, выдавало только это.

При посадке, хоть мы с женой и сидели в последнем ряду, я успел разглядеть Ивана Андреевича Бокова, врача 1649-го эвакуационного из Куйбышева, который возвращался, получается, домой, хоть и не знал пока этого, судя по тщательно скрываемой тревоге на лице. С ним рядом сидел с таким же выражением Юрий Серафимович Зайцев, химик — золотые руки и голова, прижимавший к груди старинного вида саквояж тёмно-коричневой кожи. Увидел Мальцева, который помахал мне рукой, Лёху, его бойца, и ещё с десяток его же парней. И удивился, помахав в ответ совсем уж неожиданным пассажирам — Степанычу, Пантелеичу и Андреичу по прозвищу «Косой». С ними, кажется, летели ещё человек пять-семь, сугубо рабочего вида, похожих на лицо. Семейная плотницкая артель, ставшая протезным цехом, видимо, тоже была откомандирована для передачи передового опыта.

На плече вдруг всхлипнула Оксана.

— Ты чего, родная? — дёрнулся я, но осторожно, чтоб не потревожить и не напугать. Её и остальных.

— Цветы не взяли, — сквозь слёзы проговорила она. — Я у Алевтины Ивановны ростками разжилась, третьего дня только. Там столетник был, каланхоэ и герань. Как они там без нас?

От её жалобного тона сперва стало остро, до боли тоскливо. Вспомнились занавесочки, скатерти, кружевные салфеточки на подушках, наволочки с которых сейчас лежали за нашими спинами в багажном отделении. Табуретки ещё эти, пропади они пропадом… Оставленный внизу, на земле, дом, снова пробывший нам домом так недолго.

А потом внезапно стало так же остро смешно, да настолько, что даже не смог удержаться. Герань, боже ты мой! Герань!

— Чего ты ржёшь⁈ — с какой-то детской обидой стукнула она меня в плечо.

— Да песню вспомнил, не поверишь, — продолжая смеяться, стараясь не захохотать совсем уж громко и неприлично, выдавил я.

— Песню? Сейчас? Нет, тебе вторая контузия точно лишняя была, Николин! — отстранилась она, глядя на меня с подозрением. — Ты ж и раньше отбитый был, а тут вовсе края перестал видеть! Ну, напой хоть, что ли, чтоб в одну рожу-то не давиться!

Песня была старая, но только для меня, а для всех остальных оказалась бы фантастически новой, поэтому снова пришлось лихорадочно на ходу думать, какие куплеты петь, а какие пропускать. В последнем было про автомашину «Волга» — отметаем, их нету пока. Во втором — про театр на Таганке. Туда же, в утиль — не помню, когда его основали, но точно не до войны. «Ихний ЖЭК» из третьего куплета переделываем в «жилконтору», они наверняка уже были, про них же ещё Булгаков писал. Министерство финансов — в наркомат.

Всё, можно петь. Вот спасибо, Владимир Семёнович, вот уж угодил, так угодил!

У неё всё своё — и бельё, и жильё,

Ну, а я ангажирую угол у тёти.

Для неё всё свободное время моё,

На неё я гляжу из окна, что напротив.