Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

— Дай мне, заяц…

— Возьми другой, я хочу почитать. Так вдохновенно про победу над силами тьмы по всему фронту… «благой король Рандольф, любимый Господом, ля-ля-ля…» — наша школа. Или наоборот, наши нахватались у перелесцев, теперь не понять уже… Ох-хо, смотрите, тётушка нашего Гелхарда жмуров поднимает, а его матушка им винтовки раздаёт… нарисовано злобно и хлёстко так-то. Точно, наши у них учились пропаганде. Прибережские дамы тут молодые, но стиль — один в один, узнаваемый очень…

— Мёртвые прибережцы, — неживым голосом сказала Глейза. — Зачем же так снимать… Ужасно…

— Дай, не смотри, — Лэрик протянул руку, но Глейза отодвинула журнал.

— Я уже большая девочка, заяц… и мотор сгоревший. Это ведь жрун сделал, да? Дохнул огнём?

Журнал мягко потянул Рошер — и Рошеру Глейза отдала. И ткнулась ему лицом в шею, вцепилась в гимнастёрку… я уже узнавать такие штуки начал. Это всё равно что сказать: «Я тебя с юдоли не отпущу!»

Будто кто-то нас спросит…

Мне вдруг так захотелось пнуть пачку журналов ногой — еле удержался.

— Ещё хранят эту мерзость, — буркнул Лэрик и швырнул журнал на пачку.

— Бросьте, ребята, — хмыкнул Рошер, складывая журналы и книги у стены. — Они ж не в полковой библиотеке хранят. Здесь воинская часть, что ж бумагу зря выбрасывать… сгодится что-нибудь оклеить, на растопку, в сортир… да мало ли.

— Сюпруг практичный — слов нет…

— Да ладно тебе, заяц… Лучше сыграй.

Лэрик ногой придвинул стул к пианино.

— «Эрику»?

— Не хочется, — сказала Глейза. — Не сейчас.

Ну да. И мне не хотелось.

Лэрик открыл клавиши, взял несколько аккордов. Пианино звучало как-то глухо, как простуженное, Лэрик сморщил нос, нахмурился, но крышку не опустил. Задумался, перебирая клавиши — и мелодия у него как будто сама по себе сплелась.

И запел он вполголоса:

— Постарайся заснуть. Не смотри на меня, не смотри.

Свет бы в душу вернуть — и минуты тянуть до зари.

Мысли цвета свинца, пепел ненаступившей весны,

Темнота без лица сеет страх без конца —

Злая память изранила сны.

Очень грустный и странный романс — я его никогда раньше не слышал, зато знала Глейза и присоединилась, очень нежно и светло:

— Баю-бай! Все тревоги земли забывай.

Баю-бай! Душу памяти не отдавай.

От беды и тоски — небеса так близки —

В синих безднах звездой расцветай.

Дальше они пели уже вдвоём:

— Ты бы в небо ушёл, да туманы не держат стопы.

Воздух смертно тяжёл, а надежды пусты и скупы.

Свет бы в душу вернуть, как бы не разучиться дышать.

Постарайся заснуть, не окончен твой путь,

Вместе с верой воскреснет душа.

А к финалу к ним присоединился Рошер. Лицо у него сделалось, будто он то ли заклинание поёт, то ли колыбельную:

— Баю-бай! Все тревоги земли забывай.

Баю-бай! Сон — любви и тепла через край.

От беды и тоски — небеса так близки —

В синих безднах звездой расцветай.

— Здорово же! — восхитился я, когда они замолчали. — Здорово поёте, вас прямо можно по радио передавать, как настоящих артистов.

— А между прочим, — сказал Рошер, — откуда вы, ваши высочества, запрещённую песенку знаете?

Высочества поразились до глубины души.

— С чего бы это она запрещённая? — фыркнул Лэрик. — У отца валик с записью есть, он любит, мы ему пели…

— Неотмирные создания их высочества, да? — спросил Рошер у меня. — И государь не хуже. Вся Святая Земля в курсе, кроме них.

— Ага, — сказал я. — Гвардейцы знают наизусть запрещённые песни и поют под страхом статьи за ересь? Похоже, я тут самый добродетельный, я её впервые слышу. И не допираю, что в ней такого, чтоб запрещать.

— Да вы что, ребята, такой скандал был… я думал, все слышали. Иленга из дома Тихой Осени, ну Иленга, которая Лиса из Светлой Рощи, говорят, спела эту красоту на концерте без разрешения цензуры. А красота посвящена какому-то поэту ещё довоенных времён, которого закатали за безбожие и государственную измену на двадцать лет без прав. С тех пор Иленга тоже исчезла: радиоточки её не крутят никогда, про концерты не слышно… в лучшем случае ей запретили выступать публично.

— А ты-то откуда знаешь так подробно? — спросил я. — В газетах точно не писали.

— Так Элфри пел под гитару, а полкан услышал, — сказал Рошер. — Орал, как подстреленный, закатал Элфри под арест на три дня, сказал, что мы тут поём подлые куплеты про государственных преступников. И что если он ещё раз услышит, мы всей ротой останемся без увольнений на полгода. «Я вам покажу!», «вы у меня увидите!» — и всё такое прочее. Я бы посмотрел, что они все обещают показать… прости, Господи…

— Ничего интересного, поверь, — хихикнул Лэрик.

Я слушал — и у меня вдруг горло перехватило. Спазм.

— Лэрик, — сказал я сипло и кашлянул, — а спой, пожалуйста, ещё раз? Мне понять бы… до конца?

Видимо, вид у меня был ещё тот, потому что Глейза даже испугалась, а Лэрик чуть пожал плечами и сказал:

— Да ты что, Валиен… хорошо, не вопрос…

И они втроём спели ещё раз, и прозвучало намного, намного печальнее и ещё чище, а мне эта песенка сердце резала, я только старался не взвыть, чтобы им не помешать. Когда они допели, мы посмотрели друг на друга — и Глейза вдруг нас всех обняла, как в лесу, взяла и сгребла в охапку. И мы с минуту сидели, обнявшись — я как раз немного продышался.

— Вы, значит, поняли? — спросил я, когда Глейза немного нас отпустила.

— Да, — сказала Глейза. — Это заупокойная.

— Поминальная, — уточнил я. — Тот, кто эти стихи писал, знал всё вообще. Про упырей знал, про… темноту без лица — знал. Про «Холодное пламя» знал, я уверен. Про этого поэта… которого официально сослали, а неофициально убили… в самом-самом лучшем случае…

— Даже больше, — сказал Лэрик мрачно. — Это пожелание смерти. Как свободы и счастья. Как свободы… бездна!

— Ну и жалкие же мы козявки… — тихо сказал Рошер.

— Я не представляю, что чувствуют люди с трещиной, — сказал я, и у меня опять сорвался голос, — но… как же я боюсь! Понимаешь, Рошер?

Он кивнул только.

— Хочется вас уговаривать, высочества, — сказал я. — Упрашивать: только не умирайте, пожалуйста. Не умирайте только… Я дико