Пепел Бессмертия. Том 1 - Один Слав

— …в Сияющей Гавани стража не такая, как у нас. Там за слово против ученика секты можно месяц в яме сгнить.

— Зато если ты под защитой секты, никто тебя пальцем не тронет, — возразил другой. — У меня двоюродный племянник туда ушёл, в ученичестве ходит. Пишет: трудно, но не жалуется. Говорит, лучше терпеть побои наставника, чем гнить под чужим кланом.

— Четыре секты, — мечтательно протянул третий. — Только представь. Если тебя не взяли в одну, есть ещё три шанса. А здесь…

За «здесь» повисло тяжёлое молчание.

— Четыре — это не только шанс, — отозвался более старый, осторожный голос. — Это ещё и в четыре раза больше способов попасть между жерновами. Если кланы между собой рубятся по своему, там между сектами наверняка то же самое.

— А ты что, видел? — с недоверием спросили его.

— Видеть не видел, — честно ответил тот. — Но я по речным дорогам хожу уже двадцать лет. Там, где по одну сторону сила, а по другую — только поле, — одно поведение. А там, где силы много, да разной, — совсем другое.

Хан Ло слушал не только слова. В голосах Сияющая Гавань звучала как обещание и как угроза. Для одних — мечта, где можно вырваться из жизни «никого». Для других — чёрная воронка, в которую страшно даже заглянуть.

Для него же это было, прежде всего, местом, где можно увидеть, как на самом деле устроен этот мир.

В верхнем мире он уже видел подобные места узлы — города, вокруг которых слоями нарастали силы, будто коросты на живой плоти. Там, где дороги и торговля стягивали в одно место слишком много интересов, рано или поздно вырастали секты, кланы, союзы. Одни гибли, другие меняли имена и цвета, третьи разрастались до размеров маленьких стран.

Сейчас, слушая обрывки разговоров простых людей, он пытался нащупать знакомые очертания: где здесь граница между страхом и уважением, в чью сторону перевешивают слова, когда говорят о Сияющей Гавани. От этого зависело, станет ли она для него лишь очередным временным пристанищем или местом, где придётся задержаться надолго.

Когда трюм окончательно притих, он позволил себе закрыть глаза — не чтобы уснуть, а чтобы заглянуть внутрь.

Он устроился так, чтобы спина упиралась в тюк, а голова не билась о балку при каждом раскачивании. Руки лежали на коленях, дыхание выровнялось.

Он уже знал: теперь в обычном сне его ждёт либо пустота, либо прямой выход к ментальному миру. Лезть туда сейчас, среди людей и скрипа досок, он не собирался. Но лёгкая, поверхностная медитация была допустимой роскошью.

Он сосредоточился на дыхании: вдох — выдох, как поднимается и опускается грудная клетка, как сердце отбивает ровный, привычный ритм. Не пытался проваливаться в глубину, как при ритуале, просто позволял себе ощутить, что внутри него теперь всё связано иначе.

Шум трюма и скрип корабля отступили, будто кто то приглушил их на полшага. Осталась едва уловимая внутренняя вибрация, словно где то в глубине сознания мерцал слабый источник света. Не яркий и не горячий, но устойчивый.

Его ментальный мир.

Он не входил туда полностью — только осторожно коснулся краем сознания границы, проверяя, не распался ли он после всех испытаний. В ответ ощутил тихое, ровное присутствие — как будто внутри него дышало что то отдельное, но родное.

«Жив, — спокойно отметил он. — Значит, к тренировкам можно будет вернуться, когда тело окончательно придёт в себя».

Он медленно вернулся к обычным ощущениям: к мягкой качке, шороху людей, едва слышному звону металла, когда кто то менял положение ножа или меча у пояса.

Где то сверху крикнула чайка. Судно чуть сильнее перевалилось, кто то выругался.

— Ты что, не боишься? — вдруг спросил тот же рыбак.

— Чего? — открыл глаза Хан Ло.

— Моря, — тот пожал плечами. — Ты сидишь, как будто дома на лавке.

Хан Ло чуть заметно усмехнулся.

— Я видел вещи похуже моря, — негромко сказал он. — Вода — честнее большинства людей.

Рыбак усмехнулся в ответ, хмыкнул с одобрением и повернулся к стенке, устраиваясь поудобнее.

Дни в море сливались в однообразную череду.

Днём сверху доносились крики, шаги, команды. Порой кого то из пассажиров поднимали наверх — помочь перетащить груз или просто «сменить воздух». Несколько раз и его отправляли на палубу: крутая, пахнущая смолой лестница, резкий свет, бесконечная серая вода вокруг. Линия горизонта, полоса неба, редкие клочья облаков. Корабль режет волну, оставляя за собой белёсый след, который быстро глотает море.

Порт Зелёных Гор довольно быстро обратился в размытый силуэт, затем исчез. Теперь вокруг была только вода.

Он не задерживался наверху — не хотел лишний раз маячить перед матросами. Воздухом успевал надышаться, разговоры — нахватать по краям.

— Говорят, в этот рейс кто то из людей Нефритовой Длани с нами идёт, — шёпотом сказал один матрос другому, кивая в сторону закрытого люка на верхнюю палубу. — Только я никого в нефритовых робах их секты не видел.

— Если и едут, так не в трюме, — отрезал второй. — Не твоего ума дело, кто плывёт. Нам бы шторм не поймать и в Гавань вовремя зайти.

Слово «едут» он выделил так, словно им всё уже сказано. Хан Ло отметил, но глазами никого особенного искать не стал. Если здесь есть тот, кто привык ходить по трапам, не стуча, — он выдаст себя позже. Не сейчас.

Ночью в трюме было темно и душно, но терпимо. Кто то всхлипывал во сне, кто то тихо бормотал, вспоминая дом. Он спал короткими отрезками, между ними позволяя себе лёгкую, почти поверхностную медитацию — ровно столько, чтобы не терять связь с реальностью.

Постепенно тело привыкло к качке. Внутренняя дрожь, терзавшая его ещё недавно, почти ушла. Иногда пальцы всё ещё подрагивали, но это было уже не бунтом, а эхом давних судорог.

Однажды ночью, проснувшись от удушливого храпа рядом, он поймал себя на том, что почти не помнит снов. Там, где раньше поднимались обрывки прошлого, голоса, вспышки боли, теперь была ровная, мягкая темнота.

«Пожалуй, и это лучше, чем было», — решил он.

На пятый день море переменилось.

Над ними нависли более тяжёлые, рваные облака, ветер стал резче и злым. Корабль перестал плавно покачиваться и стал вздрагивать, будто под днищем мелькали огромные, невидимые спины.

Сверху уже не раздавались спокойные команды — только резкие, с надрывом крики. К вечеру в трюм стал просачиваться ветер —