Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

«Происходят аресты иностранцев, вызывающих подозрение. Железнодорожное сообщение для гражданских лиц ограничено. Пристань и железнодорожный вокзал охраняются военными»[364]. На платформе царила ужасная толчея: немцы, желавшие вернуться в Рейх, встречались с русскими и французами, проталкивавшимися в обратную сторону. От железнодорожного вокзала к паромному причалу беглецов конвоировали солдаты, постоянно происходили стычки, сопровождавшиеся непристойными ругательствами и плевками. Это была тропа позора[365].

Веревкиной и Явленскому очень повезло: всего день спустя, 4 августа, швейцарская сторона отдала распоряжение о том, что пересечение границы возможно только для тех, у кого есть более 500 франков наличными и документ, подтверждающий наличие работы. Делалось это для того, чтобы не допустить злоупотребления льготами для неимущих со стороны обездоленных беженцев в ущерб коренному населению[366]. Пара проделала долгий путь и оказалась в аскетичной тесной мансарде на улице де Мотти в Сен-Пре, на берегу Женевского озера.

Элле и Кандинскому повезло больше. Они сели на поезд в Линдау вместе с горничной Фанни Денглер, бывшей женой Кандинского Анной и семейством Шайманн. Невестка Кандинского с мужем и ребенком, которые были у них в гостях, собирались 1 августа уехать в Россию через Берлин и Данию, но были вынуждены отказаться от этого плана после того, как им дали понять, что из Берлина они не смогут вырваться.

В Линдау компанию уже ожидал Карл Людвиг Филипп Ради. Католический священник управлял собственностью Жаннет фон Лингг, которой с 1913 года принадлежал не только дом на Айнмиллерштрассе, 36, но и вилла Мариахальден (ныне Вилла Миньон) в Гольдахе в кантоне Санкт-Галлен[367]. Здесь, в Швейцарии, «почти единственной стране в Европе, где атмосфера будущего не пропитана такой ненавистью, как в других странах»[368], они на первых порах смогли найти приют.

На пароходе, пересекавшем Боденское озеро, они случайно встретили Веревкину и Явленского, хотя скрыли на чем и куда будут добираться. Причиной скрытности была не только поспешность отъезда. Страх перед длинной рукой государства, доносами и цензурой стал с тех пор частью повседневной жизни на долгие годы. Кандинский стал иногда подписывать открытки фамилией Мюнтер, в переписке между собой они договорились использовать сокращения, нумеровывать корреспонденцию, чтобы понимать, доставлено ли письмо, а в годы войны даже перешли на французский язык.

Мариахальден – великолепное имение с большим парком. Погода здесь почти все время стояла очень хорошая, как Элла писала Марии Марк 19 сентября. Бесконечные розовые клумбы, разнообразие деревьев и цветущих кустов, фонтан и пергола, в доме имелось несколько салонов, спален и гостевых комнат. А с террасы открывался вид на горы. О том, что происходило в мире, они узнавали в основном из швейцарских газет[369]. Спустя некоторое время начали поступать сообщения от друзей из Германии и с фронта.

Еще в день своего поспешного отъезда из Мурнау Кандинский ненадолго заехал к Францу и Марии Марк в Рид, увидел их новый дом и вольер для оленей. У Марии Марк возникло предчувствие, что двое мужчин «больше никогда не увидятся. Мы провожали его [Кандинского, до омнибуса] в Кохель. Прощание было тяжелым и мрачным. В тот вечер мы сидели в Риде одни в глубоко печальном и подавленном настроении. <…> Мы знали, что это был последний вечер наполненного и счастливого периода нашей жизни – и что то, что произошло, было немыслимо, невообразимо»[370].

Для всех война стала катастрофой, но в отличие от женщин Марк и Кандинский увидели в ней нечто целительное, что не отбросит народы Европы назад, а очистит их: Европа – это авгиевы конюшни, которые срочно нужно вычистить[371]. Подобные взгляды выражали не столько наивный энтузиазм по поводу войны, сколько твердое убеждение многих интеллектуалов того времени в том, что война быстро закончится, пройдет как очищающая буря и подготовит почву для чего-то большего – для всеобщей духовности, о которой «синие всадники» говорили в своем альманахе и других публикациях. Они подразумевали под этим прежде всего преодоление любых границ в искусстве, в том числе национальных, на пути к новой форме выражения мира. В черновике предисловия к альманаху, написанном рукой Эллы, говорилось: «Мы стоим на пороге одной из величайших эпох… эпохи Величия Духовности. <…> Большое произведение, называемое искусством, не знает границ и народов, но знает человечность»[372].

Совсем иной оказалась реальность во Франции, в окопах, где сражались Марк и Маке. В письмах Августа Маке к жене эйфория и уверенность за несколько недель сменились страхом быть оторванным от семьи. Особенно при мысли о детях его охватывало «дикое отчаяние от того, что я никогда больше их не увижу. <…> Но как же мы будем счастливы, когда эта война закончится, и мы снова будем вместе»[373].

В первые недели изгнанники в Швейцарии не знали, как идут дела у их друзей. Элла отправила открытку Херварту Вальдену 10 сентября 1914 года: «Клее, который все еще находится в Берне, вероятно, придется отправиться в ополчение. В каком городе Марк? Маке был в Бельгии. Где он сейчас?»[374] В тот же день Кандинский написал письмо Паулю и Лили Клее: «Где Марк?.. У вас есть какие-нибудь новости от фрау Марк? <…> Сегодня у нас было большое событие: мы получили первые новости из России – 6 недель мы ничего не знали. Постепенно появляются транспортные возможности для почтовых отправлений. Какое же будет счастье, когда это ужасное время закончится. Что будет потом? Я верю в большое высвобождение внутренних сил, которое также будет способствовать братскому сближению»[375].

Ужасное время тянулось еще очень долго, братского сближения не случилось. Внутренние, духовные силы и та творческая связь, которая объединяла «Синий всадник», а также Эллу и Василия, становились все тоньше.

Насколько изменились жизни друзей, стало ясно, когда, наконец, с полевой почтой пришли первые письма. В то время как Веревкина и Явленский задавались вопросом, чем заплатить за краски, чтобы продолжать рисовать, а Кандинский в садовом домике в Гольдахе размышлял над своей работой по теории живописи «Точка и линия на плоскости», Марк написал ему 24 октября: «У меня печальное чувство, что эта война, как великий поток, течет между нами, разделяя нас; один едва различает другого на противоположном берегу. Все призывы напрасны… Что вы сейчас чувствуете, я не знаю. Я живу внутри этой войны. <…> Вся наша дивизия настолько измотана боями в Вогезах и измучена болезнями, что теперь нам позволили отдохнуть. <…> Окна часами звенят от бомбежек под Тулем»[376]. Кандинский ответил 8 ноября: «Да, по сравнению с