Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Вашими мои дела идут превосходно. Но, несмотря на это, я мог работать только в первые 6–7 недель. С тех пор я внутренне неспособен на это. Не меньше мне мешает неопределенность моего положения. Мое желание вернуться домой очень велико. Возможностей для этого становится совсем мало. <…> Элла шлет Вам привет из Швейцарии и немного шоколада»[377].

Кандинский не мог писать, находясь в изгнании в Швейцарии. Но Элла все же запечатлела свое новое окружение в нескольких картинах: «Загородный дом Мариахальде в Роршахе», например, или «Дама в парке». На последней изображена женщина в белом платье, совсем одна посреди парка с высокими деревьями в свете заходящего солнца. Одинокой чувствовала себя и сама художница. В доме говорили преимущественно по-русски, любимый мужчина отдалился от всех и вся, и к этому добавлялась неуверенность в том, как все пойдет дальше. Еще в сентябре она написала Марии Марк: «Я не совсем уверена, что К. в ближайшее время не поедет домой со своими родственниками. Это будет грустно. Если он не уедет, то мы подумаем о поездке во французскую Швейцарию, в окрестности Веве. <…> Если бы только эта война поскорее закончилась и не оставила после себя так много ненависти!»[378]

Домой – значит в Россию. Элла знала, что Москва – это источник, из которого Василий черпал свои силы. «Внутренний голос подсказывает мне, что я должен делать. Теперь он беспрерывно повторяет: в Москву, в Москву, в Москву»[379]. В предыдущие годы Кандинский неоднократно ездил в Россию на несколько недель, чтобы навестить своих родителей, родственников и друзей, организовать выставки и погрузиться в свой жизненный эликсир. Он снова и снова восторженно рассказывал Элле о Москве, обещал в следующий раз непременно взять ее с собой. Теперь эта дверь захлопнулась. Так как она не замужем за Кандинским, путь на его родину ей был закрыт до окончания войны.

В конце сентября 1914 года Элла на несколько дней вернулась в Мюнхен, чтобы забрать кое-какие вещи из поспешно брошенной квартиры. Оттуда она написала Херварту Вальдену, упомянув о планах совместного с Василием переезда во французскую Швейцарию. Реакция Вальдена была быстрой и однозначной: «Я Вам настоятельно не рекомендую это делать. <…> Мои знакомые из тех мест, в том числе одна русская женщина, в ужасе от того, что там происходит. <…> В маленьких городках и деревнях жители не хотят видеть чужаков, потому что продуктов питания крайне мало. Во всех отношениях там нерадостно»[380].

Вернувшись из Мюнхена, она почувствовала, что время в Гольдахе подошло к концу. Она достаточно хорошо знала Василия, его периоды мучительного напряжения и беспокойства. Рассказала ли она ему о предупреждении Вальдена? Была ли это ответственность, которую он чувствовал по отношению к своим родственникам? Тоска по России? В любом случае, о совместном будущем во французской Швейцарии теперь не могло быть и речи.

Кандинский 10 ноября подал прошение в Королевское министерство иностранных дел, написав: «Мне… скоро исполнится 48 лет, как единственный сын своих родителей я никогда не служил в армии. С 1897 года с перерывами, во время которых я был в творческих поездках, проживал в Мюнхене. <…> Мой зять… никогда не служил по причине больного сердца и, будучи судьей, полностью освобожден от военного призыва. <…> В будущем мы будем негодны к службе по причине непризывного возраста… Поэтому беру на себя смелость попросить… разрешить мне поездку через Германию»[381].

Ему не разрешили, вероятно, подозревая, что Кандинский мог заниматься шпионажем. Таким образом, ему и его родственникам остался только маршрут, пролегающий через Балканы. Вместе с Эллой он 16 ноября отправился в Цюрих, чтобы уладить все дела. Предстоящая разлука давалась ей нелегко, но она надеялась на воссоединение в Скандинавии, когда Василий убедится, что друзьям и семье хорошо на родине. Элла цеплялась за эту надежду, когда 25 ноября он и Шайманы сели в поезд, идущий в Бриндизи. Оттуда он должен был отправиться на корабле в Грецию, затем через Балканы в Одессу, а оттуда в Москву. Василий обещал писать или телеграфировать так часто, как это будет возможно. Мария Марк в ответ написала ей 19 сентября: «Я от всего сердца желаю Вам, чтобы Кандинский остался с Вами; когда остаешься одна в это печальное время, то переносишь все гораздо тяжелее»[382]. В этот момент ни одна из женщин «синих всадников» не подозревала, насколько тяжелым станет это бремя.

Август Маке погиб 26 сентября 1914 года. Его жена Элизабет узнала об этом из газет. Противоречивые сообщения варьировались от «пропал без вести», «взят в плен» до «пал смертью храбрых». Только в октябре с телеграммой пришла горькая уверенность.

В некрологе другу, составленном на фронте 25 октября 1914 года, Франц Марк написал: «Кровавая жертва, которую взволнованная природа народов требует в великих войнах, приводит их в трагический экстаз без раскаяния. <…> Каждый, в ком война убила самое дорогое человеческое достояние, молча давится слезами. <…> Но огромный счет всем этим не оплачен. <…> Среди тысячи отважных пуля поражает незаменимого. С его смертью культуре народа отрубают руку, выкалывают глаз. <…> С его смертью резко обрывается один из самых красивых и смелых поворотов нашего немецкого творческого развития; никто из нас не в состоянии его продолжить. Каждый прокладывает свой собственный путь; и где бы мы ни встретились, его всегда будет не хватать. <…> Он первым из нас придал цвету самое светлое и чистое звучание, такое же ясное и яркое, каким была вся его сущность»[383].

Полтора года спустя, 9 марта 1916 года, в ежедневной газете Berliner Tageblatt появилась статья поэтессы Эльзы Ласкер-Шюлер[384], которая начиналась со строк: «“Синий всадник” погиб. <…> Он отбрасывал синюю тень на пейзаж. Он был тем, кто понимал язык животных, и он отобразил их непонятые души. <…> Он погиб. <…> Поднимается огромная кровавая мельница, и все мы, народы, скоро будем ею перемолоты. <…> Настал черед “Синего всадника”; он был еще слишком молод, чтобы умереть»[385].

Франц Марк в день своей смерти 4 марта 1916 года успел отправить последнее письмо жене со словами: «Да, в этом году я вернусь в мой ненаглядный любимый дом к тебе и к моей работе. Между безгранично ужасающих картин разрушения, среди которых я сейчас живу, эта мысль о возвращении домой несет ореол славы»[386].

V

Свинцовое время

Г. Мюнтер. Портрет В. Кандинского. Эскиз для