Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

стилистики французского авангарда. В Парижской академии Матисса учились многие из них, в том числе Карл Пальме, бывший коллега Эллы по «Фаланге», который в свое время жил в Калльмюнце в доме гончара Глётцля. У Кандинского учились Исаак Грюневальд[402] и Сигрид Йертен[403] – супруги, с которыми Мюнтер познакомилась в Берлине, когда они демонстрировали свои работы в галерее на выставке «Шведские экспрессионисты». Вальден, не в последнюю очередь благодаря связям своей жены Нелл, с тех пор расширил свою деятельность галериста и на Швецию. Арт-рынок в ведущих войну странах в широком смысле слова умер, объяснял он Элле, поэтому международная торговля переместилась в Стокгольм, где он тесно сотрудничал с одним из местных галеристов.

Таким образом, по прибытии в Стокгольм Мюнтер уже имела представление о художественном сообществе и располагала контактами, которые обещали быстро перерасти в жизнеспособную сеть. Ее первый приют находился в большом кирпичном здании на улице Страндвэген, 17, первый этаж которого занимали галереи торговца произведениями искусства Карла Гуммесона, шведского партнера Херварта Вальдена. Она посетила первую выставку, которой Гуммесон открыл осенний сезон, и увидела там работы Франца Марка. Затем у Гуммесона выставлялся Карл Пальме: Элла встретила его здесь почти через восемь лет после знакомства. Позже в письме Марии Марк Элла с грустью просила ее «послать ей немного баварского воздуха» «чернилами на бумаге». Эти картины напомнили ей о лучших временах. «Хорошие дни» должны были наконец-то вернуться, «они просто обязаны! и все же какой большой знак вопроса»[404].

Мюнтер с нетерпением ждала лучших времен. А сам владелец галереи предложил ей принять участие в коллективной выставке, аннонсированной на октябрь. Элла, будучи твердо убежденной, что сможет возобновить совместную жизнь с Кандинским в Стокгольме, дала поручение прислать ей через Вальдена несколько новых работ. В октябре также должна была открыться ее персональная выставка в Берлинской галерее Вальдена «Штурм».

Шведская пресса опубликовала осторожные хвалебные статьи. Читатели газет Svenska Dagbladet и Aftonbladet узнали, что натюрморты и пейзажи Мюнтер, хотя и «хаотичны в оформлении, но живописны, сочны и весомы» и что в отличие от «ее мужа», «госпожа Кандинская» не потеряла связи с реальностью, хотя в сюжетах и виден сказочный дух.

Одна из участниц выставки в Стокгольме, Лилли Ридстрем, оставила такое воспоминание о Мюнтер: «[Она] обладает необычайно тонким чувством понимания искусства и художников. Она сама выискивала “молодежь”, застенчивых и тихих начинающих художников. В своей квартире на Стуреплан устраивала небольшие закрытые чаепития, где дискуссии об искусстве проходили спокойно, но обстоятельно»[405]. Элла – 38-летняя художница из Баварии – для Лилли Ридстрем, бывшей на 14 лет моложе, играла важную роль связующего звена.

Насколько же иначе проходили вечера в салоне Веревкиной или в доме в Мурнау. Там в центре внимания были Василий и Марианна, соперничавшие за внимание слушателей, которые не всегда могли уследить за их высокими духовными порывами. Или Франц Марк, в глазах которого она, Элла, из высокоуважаемой коллеги превратилась в «старую деву наихудшего сорта», «глупую гусыню», якобы разрушавшую его духовную связь с Кандинским. Этот союз и был реальной основой «Синего всадника», но постоянное вмешательство Эллы в обсуждения привело к тому, что связь постепенно ослабевала. Мюнтер выводила Марка из себя своим желанием принимать участие в беседах. Она раздражала и Августа Маке, который первым обозвал ее «молью». Большинство их разговоров были для него слишком утомительными, поэтому он надо всем смеялся и отпускал шуточки за спиной Василия. А еще хорошо воспитанные молчаливые дамы, ловившие каждое слово своих мужей в гостиной в Мурнау. Мария и Элизабет даже во время совместных прогулок всегда шли на несколько шагов позади мужчин, чтобы не мешать их разговорам. Василий был единственным в этом кругу, кто всегда видел в Элле самостоятельную художницу, а не бесполезное приложение.

Здесь, в Стокгольме, Элла не была «нулем», как назвала ее в январе 1913 года только что расставшаяся с Вальденом Эльза Ласкер-Шюлер. Та появилась на выставке Франца Марка в Таннхаузере в сопровождении четы Марк. Элла из вежливости начала сопровождать ее от картины к картине, рассказывая о работах. Экзальтированная ученица Ласкера, считавшая себя великой художницей и пребывавшая в подавленном состоянии, увидела оскорбление в том, что такая невзрачная серая мышка стала читать ей лекции. Эльза Ласкер-Шюле завизжала на весь зал, что ей ничего не нужно от такого «ноля». Мария Марк из уважения к Кандинскому, по ее словам, «до боли» сожалела о том, что Элла стала мишенью для оскорблений, однако с наслаждением смаковала эту сцену в письме к Маке: Ласкер-Шюле, с ее невероятным инстинктом, мгновенно разоблачила Мюнтер и швырнула ей правду в лицо без видимого повода. Жаль, что они этого не видели, но могут посмеяться над описанием этой сцены. Этот инцидент наглядно показывает, как издевались над Эллой во времена кризиса в «Синем всаднике».

Сейчас, в Стокгольме, она находилась в центре внимания, здесь ценили ее мнение, у нее на Стуреплан собирались молодые увлеченные художники, которые хотели открывать новые горизонты за пределами академий, даже академии Матисса. Конечно, на таких встречах речь шла и о Кандинском – о его теориях, текстах в альманахе, о его пути к абстракции. Мюнтер для них была не просто посредником: она получила художественное признание как живое воплощение успешного прорыва в современном искусстве, пока ее молодые друзья-художники только стояли на его пороге. Разговоры о Василии вызывали чувство близости к нему. Духовная связь была все еще крепка, в то время как эмоциональная грозила оборваться.

Письма Кандинского в первые недели и месяцы после приезда Мюнтер в Стокгольм свидетельствуют о том, как сильно они оба были привязаны друг к другу, насколько томительным было ожидание для нее и каким мучительным для него было ее стремление к нему. Ему удалось заглушить ее бодрость и энергию всего несколькими строчками о том, что его запланированная поездка снова откладывается. Упреками, обвинениями, жалобами, постоянными напоминаниями о его обещании Элла камень за камнем начала выстраивать вокруг Василия стену вины, что напоминает то чувство заточения, которое он испытывал в браке с Анной: «Она сказала, что я забрал у нее все и поэтому не имею права на счастье. Ты даже не можешь себе представить, как тяжело у меня на душе. Я чувствую себя как в тюрьме», – писал он Элле 3 сентября 1904 года[406]. Нынешнее положение было похоже на горькое дежавю.

Если поначалу Кандинский был осторожен в формулировках, объяснял причины изменений в своих планах и радовался тому, что Элла завязала новые знакомства