Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Возможно, это было искусство! Я с самого начала полюбил твой талант и буду любить его всегда.

Василий Кандинский

«Кандинский, несомненно, близок к истинной цели, поэтому я так его люблю. Возможно, ты права, что он не самый безупречный и сильный человек, и поэтому его чувства не всем понятны. <…> Но его стремление чудесно и полно одинокого величия», – писал Франц Марк своей жене Марии в апреле 1915 года[415]. Однако не столько чувства, сколько художественные устремления, жажда успеха и надежда на улучшение шаткого финансового положения привели Кандинского в Стокгольм.

Этому предшествовал умный ход Эллы, которая сразу же после того, как в сентябре их встреча сорвалась, воспользовалась своими контактами и к весне 1916 года организовала не только собственную выставку-продажу у Гуммесона, но и выставку работ Кандинского. Открытие было запланировано на 1 февраля. Время поджимало, нужно было заняться рекламой и доставить картины. «Я привезу 15–20 акварелей и рисунков, которые сделал в этом году. (Картин маслом я не писал)», – сообщил Кандинский. Сможет ли Элла позаботиться, чтобы те картины, которые находятся в хранилище в Мальме после его выставки 1914 года, были перевезены в Стокгольм? Вальден должен проверить свои фонды и прощупать дальнейшие возможности. У самого Кандинского в Москве всего четыре картины, в том числе главное произведение – «Композиция VII», этапы создания которой Элла зафиксировала на фотокамеру в Мюнхене. Однако он опасался отправлять картины в Швецию по почте. «PS: и, разумеется, он не понесет никаких расходов, связанных с выставкой, не так ли?»[416] В конечном счете на выставке у Гуммесона было представлено 19 картин маслом.

Теперь казалось, что Кандинский немедленно упакует свои вещи и сядет на поезд, идущий в Стокгольм. Но нет, он выжидал. Только 23 декабря 1915 года он прибыл в Швецию и чуть позже зарегистрировался в пансионе «Пальм» по адресу Стуреплан, 2, пятый этаж. Проходили недели, наполненные мучительным обменом письмами между Кандинским, Мюнтер и Анной, которые делали пропасть между ним и Эллой все глубже.

Окружение Эллы принимало активное участие в ее ситуации. Нелл Вальден спрашивала в конце октября: «К. приехал в Стокгольм, или Вы все еще ждете его!?» В ноябре написала Мария Марк: «Мы узнали от Клее, что Вы все еще одна в Стокгольме. Мне очень жаль, что Ваша встреча так сильно задерживается»[417].

За день до Рождества, после полугода противоречивых чувств и несбывшихся ожиданий, они наконец снова увидели друг друга. Как они провели праздники? Накрывала ли Луиза Пальм традиционный рождественский стол, включавший всевозможные рыбные блюда, ветчину на гриле, рисовую запеканку и пирожные для своих постояльцев? Совершали ли они, подобно жителям Стокгольма, паломничество в музей Скансен под открытым небом в канун Нового года и слушали ли за час до полуночи чтение стихотворения Альфреда Лорда Теннисона[418] «Рождественские колокола» (Ring out, wild bells)?

Год умирает в ночи,

звоните, дикие колокола, и дайте ему умереть. <…>

звоните по Старому, звоните по Новому…

звоните по Ложному, звоните по Истинному. <…>

Звоните по Горю, что иссушает разум…

Звоните по медленно умирающему Делу[419].

Эти строки точно описывают ожидания Эллы. Были ли они с Василием в тот вечер в Скансене или нет, мы точно не знаем. Но достоверно известно, что вскоре после прибытия Эллы в студию Кандинский начал работать в ее гостиничном номере. После двух набросков тушью он написал «Картину на светлом фоне», после акварельных вариантов – «Картину с двумя красными пятнами», а также «Картину с оранжевой [sic!] каймой». Только первая из названных картин сейчас находится в музее, вторая была уничтожена во время войны, третья считается утерянной. Был ли долгожданный доступ к масляным краскам и холсту причиной такого всплеска работоспособности? Разве он не подчеркивал в своих письмах Элле, как важны для его нынешних художественных замыслов цветовые впечатления и оживленная будничная жизнь Москвы? Насколько интенсивно он должен бороться за душевное спокойствие, чтобы вообще иметь возможность работать?

Какими бы изнурительными ни были прошедшие месяцы, похоже, Кандинский быстро обрел необходимый покой и вдохновение в маленькой студии Эллы. Акварели и рисунки тушью, выполненные им в Москве, помогли ему приблизиться к большим картинам, которые постепенно складывались в его воображении, о чем он писал ей из Москвы[420]. Теперь в трех масляных работах он обратился к языку форм и цвета, который в последний раз использовал в Мюнхене. В годы разлуки он перенес на бумагу некоторые впечатления тех дней, что они провели в Мюнхене и Мурнау, например горный хребет и церкви с их луковичными главами – рисунок тушью, раскрашенный акварелью.

И Йоханнес Айхнер, и Нина Кандинская – спутники дальнейшей жизни двух художников – игнорируют эти три картины маслом в своих мемуарах о Мюнтер и Кандинском. Айхнер пишет, что за несколько недель в Стокгольме Кандинскому не удалось создать ничего выдающегося – только пару офортов, несколько набросков пером и тушью, акварели. Шесть из этих листов, по предложению Мюнтер названные «багателями», можно было увидеть в галерее Гуммесона в феврале 1916 года[421],[422]. Нина Кандинская связала якобы первую с начала войны картину маслом, созданную в 1917 году, с пробудившейся любовью художника к ней самой: благодаря встрече с ней сбылась его мечта, возник образ, «смысл которого заключается в радости, счастье жизни или вселенной»[423].

Вернемся в 1916 год. В первые недели нового года карманный календарь Эллы включал в себя множество светских мероприятий. Было запланировано несколько встреч с Карлом Пальме и семейной парой Грюневальд-Хьертен – представление Василия в кругу шведского авангарда. На 4 февраля у них было приглашение к принцу Евгению[424] в замок Вальдемарсудде на полуострове Юргорден. Брат шведского короля Густава V[425] изучал пейзажную живопись в Париже, приобрел славу покровителя современного искусства и одним из первых приехал на открытие выставки Кандинского. Элла представила Василия горевшему желанием познакомиться с ним Полу Бьерре[426] – известному психиатру, исследовавшему истоки творчества. Бьерре, имевший хорошие связи в высших кругах общества, привез в Швецию теории Фрейда[427], был приверженцем гипноза и концепции психосинтеза, занимался скульптурой и писал театральные пьесы.

Бьерре пригласил Василия, Эллу и принца Евгения на ужин и устроил в своем загородном поместье дискуссию с многочисленными гостями. Угощая приглашенных курицей, телятиной и всевозможными деликатесами, он попытался докопаться до душевных причин того, что Кандинский обратился к абстракции.