Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

и начала работать, то со временем его тон стал все более обвинительным. Его письма содержат упреки и недоумение от того, что они могли так много наговорить друг другу: ее последние письма полны обвинений, он знает, какие муки причиняет ей, но и она терзает его, игнорируя его слова[407]. «Я приеду, чтобы увидеть тебя, я очень этого хочу, но я не смогу жить с тобой, как когда-то, ты прекрасно это знаешь, но не хочешь понимать». А что касается свадьбы, то она, должно быть, неправильно его поняла. Он все объяснит, когда они снова увидятся.

В переписке этого времени читается отчаяние и горькие чувства с обеих сторон. Кандинский снова призывал к пониманию своего затруднительного положения. Он выражал беспокойство о ее психическом состоянии и желание снова видеть Эллу счастливой. Он понимал, что без него это счастье вряд ли возможно, но также считал себя неспособным что-либо изменить: «Ты говоришь, что не можешь ни жить, ни умереть. Не думай, что я пишу все это с холодным сердцем. Мне очень, очень больно ранить тебя. Я хочу, чтобы ты была спокойна и счастлива», – написал он в начале августа[408].

В этом же письме Кандинский сообщил ей, что запланировал приезд в Стокгольм на сентябрь. В сентябре он еще раз подтвердил свой приезд со словами, что с нетерпением ждет встречи с ней и ее работами, выставленными у Гуммесона. Однако 21-го числа Василий снова отменил свой приезд. Она, разумеется, рассказала, как вдохновляет ее Стокгольм, как хорошо ему будет здесь работать, и еще раз напомнила о планах жениться на ней. В ответе Кандинский подчеркнул, что Москва стала для его работы незаменимой, что Элла вынуждает его приехать вопреки его желанию, а свадьба до окончания войны абсолютно невозможна[409]. Остается только догадываться о ее реакции. 1 октября Кандинский ответил, что только что прочитал последнее ее письмо три раза подряд и что оно разбивает ему сердце.

Кандинский воспринимал собственную ответственность за сложившуюся ситуацию иначе, чем Мюнтер. Причины вечной задержки приезда в Стокгольм он давно ей сообщил: финансовое положение, состояние здоровья матери, Москва как источник столь необходимого вдохновения, отпуск в Крыму, Анна, которая хочет праздновать Рождество только с ним… Он прямо высказал Элле, что совместная жизнь в прежней форме для него совершенно невозможна. Но рассуждения Кандинского раскрывают его старое противоречие между близостью и расстоянием. С одной стороны, он якобы убедился в том, что только одиночество является для него правильной формой жизни. С другой стороны, он снова жаловался, что она никогда не любила его настолько, чтобы это было близко к его идеалу любви, и таким образом перекладывал на Эллу ответственность за свое решение остаться в одиночестве.

Старая песня. «Было бы лучше всего, если бы эти люди [которых я люблю] оставили меня, и я был бы один», – писал Кандинский Элле 26 июня 1911 года. Несколько лет назад он всерьез тешил себя мыслью уехать в Сибирь, чтобы освободить от себя близких людей. Два дня спустя она отвечала: «Как ты мог желать отступиться от твоих людей и от меня? Как ты мог подумать, что сделаешь этим что-то хорошее? Как ты мог подумать, что хочешь избавить меня от себя? Ты же знаешь, что без тебя моя жизнь опустеет…Рассказывать о Сибири… что ты такое говоришь! <…> Если бы все те, кто у тебя есть теперь, покинули бы тебя, их место вскоре заняли бы другие. Ты не умеешь по-другому, всегда притягиваешь к себе сердца»[410].

Он забрал себе ее сердце, а она не хотела его возвращать. Элла настаивала, требовала, жаловалась – и все больше отдалялась от его идеала любви. Теперь, когда ей брак казался олицетворением всего, что их связывает, он пытался освободиться от оков, которые сам же неоднократно обновлял, и не всегда под давлением Эллы. Позже она написала в дневнике: «Я не сомневалась в нем и его словах, но он продолжал уверять меня, не задавая вопросов, что совесть никогда ему не позволит оставить меня одну. Наша совместная жизнь [после развода с Анной] все еще находилась в стадии развития… но он, должно быть, уже тогда сомневался в себе и боролся. Но вместо того, чтобы внести ясность и сказать правду себе и мне, он продолжал все больше обещать и уверять меня»[411].

В Москве Анна сопереживала Василию, душа которого разрывалась. Она написала Элле, подтвердив все приведенные им причины того, почему намеченные на сентябрь даты встречи прошли, а он так и не увиделся с ней. Свое письмо она завершила словами: «Я желаю Вам от всего сердца, чтобы Вы, наконец, преодолели состояние неопределенности и мучений, в котором пребываете долгое время, чтобы построить новую жизнь… без ложных иллюзий, независимую, более свободную и счастливую, с благодарностью новым возможностям»[412].

То, что именно Анна, по своему опыту знавшая, что значит быть обманутой, просила ее освободить Василия и перестать поддаваться ложным иллюзиям, было уже чересчур. Черновик своего ответа Элла написала прямо на конверте оскорбившего ее письма из Москвы, поэтому он сохранился: «Вы называете обманом и иллюзией то, что является просто моим правом, выводом из всей нашей жизни. Независимость и свобода, которых Вы мне желаете, давно в прошлом, и я не могу их восстановить. Наша жизнь не была основана на свободе и независимости… и я не хочу, чтобы меня проклинали за то, в чем я не виновата. А еще я не потерплю, чтобы кто-то, кто мне задолжал за все, за всю мою жизнь, судил меня… так отчужденно и холодно. <…> Весь этот год его поведение было немыслимо; так надолго оставлять меня без единого письма… убийственно. Нет, не иллюзии заставляют меня так страдать»[413].

Переписка двух женщин достигает переломного момента. Теперь, говоря о браке, Элла уже имеет в виду не знак любви, а свое право и его обязательства по отношению к ней. «Ты изменился, ты прекрасно знаешь, что обещал в 1903 году. Нужно нести ответственность за последствия своих действий», – написала она в августе на полях вышеупомянутого письма – рядом с фразой Кандинского: «Я обманул тебя только потому, что обманулся насчет самого себя»[414].

Габриэле Мюнтер и Василий Кандинский в Стокгольме. 1916 г.

Проблеск надежды

Нет!

Часто ты думала, будто дело было в твоем теле. Но нет, намного больше это было духовной