Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

полотенце с монограммой. Она искала новый стиль, новый язык формы и поэтому часто посещала студию Сигрид Йертен, любовалась ее тонкими изящными линиями и удивлялась довольно экономному расходу краски. Из больших окон студии Йертен открывался вид на шлюз, соединяющий Балтийское море и озеро Меларен. Подвижную рябь на воде Элла запечатлела на гравюре «Возле Стокгольмского шлюза».

Ей не нужно было стесняться сравнения с Йертен, напротив, – так поддерживал ее Кандинский в письме, присланном в начале июня. У Йертен есть талант к композиции, ее картины прекрасны, но художественно они менее весомые: «Твои работы гораздо серьезнее, глубже, долговечнее; в них больше индивидуальности, совершенно особый тон, un tone à soi[435], который делает работы бессмертными»[436]. С тех пор как он вернулся в Москву, он постоянно мотивировал ее взяться за кисть: «Я думаю о тебе с большим чувством и хочу, чтобы ты работала, чтобы ты была счастлива, сильна в своей работе и сильна в своей жизни. Я целую твои руки сотни раз с очень глубоким чувством. Твой К.»[437]. Он сам все еще ждал вдохновения, хотя из его новой студии и открывался прекрасный вид на Кремль, на сверкающие башни вечернего красного цвета, которые всегда были бальзамом для его души. Он мечтал нарисовать грандиозную картину Москвы. Она должна была звучать как оркестр, как гимн радости жизни, от которого оба они были так далеки.

Элла снова полагалась на его согласие вернуться в Стокгольм в сентябре. Перспектива воссоединения давала ей силы в течение следующих нескольких месяцев. Это время она также использовала для того, чтобы облегчить финансовые трудности Кандинского, которые сейчас были настолько велики, что он опасался вынужденной продажи своего дома и даже соглашался отдавать картины за полцены, лишь бы получить хоть немного денег. Она успешно вела переговоры с Гуммесоном и Вальденом о снижении комиссионных, налаживала контакты с коллекционерами за рубежом и тщательно вела общий учет. В телеграммах и письмах 1916 и 1917 годов постоянно встречаются вопросы о том, поступили ли чеки и денежные переводы. Но лейтмотивом в этой переписке тянется мучительная череда обвинений и оправданий.

В апреле 1916 года Кандинский написал, что ее второе письмо после его отъезда так встревожило его, что он не знал, как реагировать: бросить все и вернуться в Стокгольм? Но как его приезд мог ей помочь? Это было бы то же мучение, что и в их последнюю встречу, а у него сейчас не было на это сил. На ее откровенное высказывание, что настоящие чувства помогли бы ей гораздо больше, чем пустые слова, он отвечал, что прямо сказал бы ей о необходимости расстаться, если бы чувств больше не было. Ее постоянные сомнения в его чувствах действовали на него так, что иногда ему хотелось «броситься на пол и завыть, как собака»[438].

В июне он написал: «Не мучай меня беспрерывно. Мое сердце разрывается, когда я читаю эти вопросы в каждом письме, ты повергаешь меня в глубочайшее отчаяние». «Сердце бешено колотится, кровь приливает к голове, рука дрожит. Ты делаешь меня таким несчастным и больным»[439]. Он по-прежнему обещал приехать: в октябре, самое позднее 1 ноября, с документами для брака. Но в сентябре произошла еще одна отсрочка: он приедет в декабре, но только после 5-го числа, свой 50-летний юбилей он просто обязан отметить в Москве, она это наверняка поймет. С 1902 года они праздновали каждый день рождения вместе. То, что он вообще хотел отправиться в это путешествие, было связано только с его чувствами к ней. Его родители, а также Анна настоятельно советовали ему этого не делать. Если бы он мог сам принимать решение, то приехал бы только весной 1917 года, чтобы затем путешествовать и рисовать вместе с ней до осени. Он чувстовал себя несвободным: «Ты принуждаешь меня, взывая к моему чувству вины, в отсутствии которого меня же и обвиняешь. <…> PS: Я причинил тебе боль этим письмом. Прости меня. Мне также больно причинять тебе боль»[440]. Он мог бы положить конец этому мучительному для них обоих состоянию. Он мог бы прекратить постоянно подпитывать надежды на воссоединение и скорую свадьбу. Но он этого не делал.

Летом 1916 года Элла попыталась избежать гнетущего одиночества и пустоты и отправилась в трехнедельное путешествие. В июле она проехала на поезде через северную Швецию, посетила норвежский город Нарвик в Ромбакс-фьорде и отправилась на корабле вдоль побережья в современный Осло (тогда Кристиания), где незадолго до этого открылась выставка ее живописи. Отзывы были хорошими, но почти ничего не было продано.

Во время путешествия Элла делала многочисленные зарисовки – пейзажей шведской Лапландии, местных жителей и изрезанную береговую линию с ее бесчисленными фьордами. После этого она несколько недель гостила у знакомых в загородном поместье недалеко от Гетеборга, где нашла необходимый покой.

Мюнтер создала серию картин по впечатлениям от поездки – портреты, в том числе выполненные на заказ, и пейзажи в новом стиле. Она показала их публике в октябре в галерее, расположенной под Стокгольмом, в Стоксунде. Там же, в пансионе, она и поселилась еще 9 сентября, чтобы спокойно подготовить выставку. «Изображение моря, глубокого синего моря в обрамлении пышных зеленых берегов… которое показывает, что Мюнтер смогла проникнуть в скандинавскую морскую природу и увидеть в ней что-то свое», – написал о картине «Порт Нарвик» критик, восхищенный тем, как Элла смогла «уловить в своих картинах то, что ускользает от других, то, что слишком тихо, чтобы быть выраженным словами»[441].

В Стоксунде Мюнтер очень ждала Кандинского, объявившего о своем приезде поздней осенью. Никто из ее друзей пока не заглянул на выставку; возможно, его присутствие заинтересует того или иного и, вообще, привлечет внимание. Но пришла только телеграмма с загадочными строчками «Départ après cinq.[442] Salut.» и, наконец, еще одно письмо с сообщением, что, возможно, их встреча состоится не раньше весны, но тогда, тогда, как и раньше, они будут месяцами путешествовать вместе и рисовать под открытым небом за своими мольбертами.

В сохранившемся черновике ответа от 11 ноября Элла записала, что, с одной стороны, она борется за то, чтобы избежать состояния одиночества и забвения, но, с другой стороны, больше не хочет его ни к чему принуждать: «Весной я снова получила твое честное слово приехать не позднее октября, и я была уверена, что больше не буду тобой обманута. Если тебе не хочется приезжать, я не буду от тебя этого требовать, я снова ничего