Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Прошлое настигло Эллу внезапно, когда 7 сентября 1917 года ей вручили письмо. Из него следовало, что Кандинский еще в июне своей подписью подтвердил, что жив. Полтора года она ничего о нем не слышала. И по меньшей мере три месяца он знал, что она официально разыскивала его через Красный Крест. Если бы его что-то с ней действительно связывало, что он неоднократно и многословно подчеркивал, у него было достаточно возможностей послать ей сигнал, что с ним все хорошо. В Стокгольм в любом случае, но и в Копенгаген тоже. В своем письме Арнольду Шенбергу Мюнтер упомянула, что недавно отправила сообщение в Москву через датского курьера и ждала ответа. И, конечно же, он мог связаться с ней через Вальдена или других общих друзей, все знали, как отчаянно она ждала вестей.

Осенью 1918 года Кандинский написал Вальдену: «Я хочу умереть для Германии и Габриэле Мюнтер»[460].

VI

Тень возлюбленного

Габриэле Мюнтер на холме Борнхольм. 1919 г.

Горькая правда

Жизнь убита. Завесы пали, вера осквернена, клятвы нарушены, верность вероломно распята. Неразделимое разделено.

Габриэле Мюнтер

В апреле 1922 года в своем доме в Мурнау Элла вскрыла письмо, к которому была приложена записка. На ней от руки перечислялись предметы, которые Кандинский требовал вернуть: инструменты для рисования и палитры, его старый велосипед, две картины Анри Руссо, портрет его матери, шесть китайских скульптур, одежда и белье. Это стало началом кульминационного момента тех эмоциональных американских горок, на которых Элла порой чувствовала себя безбилетным пассажиром. Вряд ли можно было предвидеть такие виражи в последние годы. Отрывочная информация просачивалась к ней, медленно, кусочек за кусочком, складывался пазл.

Как же счастлива она была в сентябре 1918 года, когда пришло сообщение Красного Креста о том, что Василий жив. В ноябре война закончилась, прошло полгода с тех пор, как между Россией и Центральными державами уже был заключен частичный мир о судьбе Германской империи и Австро-Венгрии. Гражданская война, охватившая Россию с января 1918 года и во многом спровоцированная скандальным подписанием Брест-Литовского мирного договора, также когда-нибудь завершится. Тогда они воссоединятся, будут путешествовать, рисовать вместе. До этого она хотела остаться в Копенгагене.

Элла пыталась связаться с Кандинским через посредников, узнать о нем у Клее, у Марии Марк, но куда бы она ни обращалась, все заканчивалось безрезультатно. Если бы она не уехала из Стокгольма, не сказав никому ни слова, возможно, ей удалось бы кое-что выяснить у Пола Бьерре, психиатра. В мае 1918 года Кандинский прислал ему письмо, в котором рассказал о своих драматических обстоятельствах в Москве: «После некоторых раздумий я все же решаюсь написать Вам это письмо. В результате произошедших здесь изменений я оказался в отчаянном финансовом положении: через несколько недель я останусь совершенно без средств. При обычных обстоятельствах я мог бы сразу продать что-нибудь из своих картин, но не сейчас. <…> Я хотел бы при первой же возможности отдать любую из моих картин за полцены. Первоначальный взнос или облигация в 2–3 тысячи крон удержали бы меня на плаву в течение нескольких месяцев»[461].

Более года назад Кандинский продал доходный дом в Долгом переулке, чтобы иметь возможность вступить в новый брак без долгов, но договорился о праве проживать в нем на верхнем этаже. После Октябрьской революции и последующих экспроприаций он потерял все свое состояние, включая участок земли рядом с многоквартирным домом, который он купил для постройки собственного дома с мастерской. В Москве у него ничего не осталось, кроме его новых картин.

Только три десятилетия спустя, после многих лет депрессии и глубокого отчаяния Элла снова связалась с Бьерре: «С моей стороны было большой ошибкой, что в последний период моего пребывания в Швеции я потеряла с Вами связь и так тихо уехала… Возможно, Ваше знание людей и глубокое понимание происходящего, скорее всего, смогли бы пролить свет на запутанность нашей жизни [с Кандинским] и внести в нее ясность. Так как разрыв был для меня очень тяжелым и непонятным»[462].

Возможно, Бьерре промолчал бы тогда и отказался предоставить какую-либо информацию. Как и Херварт Вальден, который 4 мая 1920 года письменно заявил ей, что после долгих размышлений решил не показывать ей письма Кандинского. Это позволило бы развеять некоторые слухи, но он предпочел промолчать[463].

Элла давно подозревала, что Вальден знает больше. В феврале 1918 года тот, по его словам, получил «оригинал письма от Кандинского», в котором говорилось о денежных переводах после продажи картин, к которым Элла все еще имела отношение. В декабре того же года она была потрясена тем, что в каталоге «Штурм» все картины Кандинского из хранилища Вальдена сопровождались пометкой: «продается». Поскольку не было уверенности в том, что вырученные средства дойдут до него в России, Элла распорядилась, чтобы Вальден отправлял деньги в Данию, где она будет хранить их на банковском депозите для Кандинского. Вальден отказался это делать до тех пор, пока она не сможет предоставить ему письменное доказательство того, что имеет право представлять интересы Кандинского и выступать от его имени. В отличие от нее, он «имеет прямые распоряжения». В своем ответе она дала ему понять, что ее нельзя отговорить от помощи Кандинскому, и просила разъяснить, в чем заключались эти сомнительные договоренности[464].Так ничего и не выяснив, Мюнтер продолжила бороться с владельцами галерей за снижение комиссионных и беспокоясь о доходах Кандинского.

Элла заботилась и о собственном финансовом выживании. В мае 1919 года она разместила рекламу в газетах Копенгагена, а несколько позже и Стокгольма, рекламируя школу современной живописи на пленэре. За 30 крон с человека она предлагала обучение живописи и рисунку для начинающих и продвинутых художников, по желанию индивидуально, а также организацию встреч, на которых предполагалось обсуждение природы и понимания искусства. Таким образом, высказывания о незнании Мюнтер теории и отсутствии у нее духовной основы были обусловлены взглядом того времени на роль женщины и не только в искусстве.

О курсе на острове Борнхольм, который она вела с середины июня до конца августа, известно немного, а именно, что одной из ее учениц была Эльфриде Ньеманн. Там Элла впервые после поездки в Лапландию обратилась к пейзажам и морским мотивам.

После возвращения в Копенгаген последовали еще две выставки с участием Мюнтер: на Новом художественном салоне можно