Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

молчание возлюбленного, которое не могла себе никак объяснить. Бэр нерешительно раскрывал ей фрагменты пазла. Элла узнала, что Василий снова женился и у него родился сын, что он встретил свою новую любовь в те времена, когда они еще обменивались жаркими письмами, и что столь важная поездка в Финляндию, о которой он случайно упомянул в письме в конце января 1917 года, на самом деле была его медовым месяцем.

Бэр сообщил также, что Кандинский, вероятно, приедет в Германию уже летом 1921 года, чтобы сопровождать выставку московских художников в Берлине в качестве вице-президента Академии искусствоведения и информировать Москву о новых культурных трендах в Германии. Вот тогда у нее обязательно появится возможность обсудить с ним все лично, уверял посредник.

Но когда Элла наконец извлекла список личных вещей Кандинского из письма Бэра, тот уже несколько месяцев как находится в Германии и собирался преподавать теорию формы в Баухаусе в Веймаре. Ни одного слова о личном, никаких объяснений, только молчание и этот чертов клочок бумаги.

Нина и Василий Кандинский на пляже Бинц на острове Рюген. Август 1925 г.

Ненависть и бессилие

Все во мне защищается от ненавистного пренебрежения и молчания Кандинского.

Габриэле Мюнтер

Василий Кандинский и его жена Нина прибыли в Берлин накануне Рождества 1921 года после долгого путешествия на поезде через Эстонию, Литву и Польшу. Этому предшествовали десятки переговоров с соответствующими посольствами по поводу транзитных виз и визиты к послу Германии в Москве, который добивался для Кандинского разрешения взять с собой картины, написанные им в Москве. В итоге он упаковал только 12 из них, а остальные оставил на хранение, полагая, что пребывание в Германии будет временным. В 1939 году он написал одной галеристке, что со времен его жизни в Москве у него осталась единственная картина – «В сером», созданная в 1919 году. Он назвал ее «заключительным моментом драматического периода, в течение которого я накопил такое большое количество форм»[474], а потому помимо абстрактных элементов в ней есть еще намеки на пейзажи или предметы. В следующие за этой картиной два года колорит и образный язык его живописи изменились. В его новых работах стали доминировать геометрические фигуры, а в названиях появились такие термины, как круг, овал или сегмент.

В Москве Кандинский вновь обратился к молодым представителям русского авангарда, а один из его главных представителей, конструктивист Александр Родченко[475], теперь жил в его доме. Цветные поверхности, геометрические формы и линии, а также отсутствие фигур, пейзажей и предметов – это основы конструктивизма, который, в свою очередь, оказал большое влияние на Вальтера Гропиуса[476] и представителей Баухауса. Однако Ленин[477] провозгласил, что искусство обязано выполнять идейно-просветительскую цель, а потому его должны понимать «обычные люди». Абстрактные работы Кандинского подверглись в СССР критике ряда знатоков искусства как слишком индивидуалистичные и эмоциональные: «Все его чувства, его краски одинокие, безродные и напоминают уродов. Нет, нет! Долой Кандинского! Долой его!»[478]

Кандинский воспользовался шансом приехать в Германию, в том числе для того, чтобы иметь возможность свободно развивать свой живописный метод. Однако к этому шагу его подтолкнули гораздо более личные причины. Его сын умер в 1920 году, в возрасте трех лет, от недоедания. Ни Нина, ни Василий не говорили об этом. В своей биографии, которая появилась полвека спустя, Нина Кандинская даже не упоминула о существовании мальчика, хотя его домашнее имя Лодя начертано на семейном склепе. Молчание о трагедии указывает на болезненное чувство вины за смерть ребенка. Пять миллионов человек умерли в России в те годы от голода и эпидемий, Василий и Нина Кандинские по прибытии в Германию также были истощены и обессилены. В свете витрин, украшенных к Рождеству и переполненных товарами, оба почувствовали себя попавшими в сказку[479].

Поначалу Элла ничего не знала обо всем этом, но насторожилась, когда в начале 1922 года двое мужчин явились в Мюнхенскую транспортную компанию, чтобы забрать хранившиеся там картины Кандинского. К счастью, ее проинформировали об этом и ничего не выдали без ее согласия, так как аренда хранилища была оформлена на ее имя.

Бэру она сказала, что Кандинский может забрать свое имущество только лично. И написала вдогонку, что ожидает сообщения «от своего мужа» о том, что он «думает о разводе» с ней. В конце концов, их «брак по совести», их помолвка в Калльмюнце не были расторгнуты.

Элла спрашивала: почему Бэр не уговорил Василия связаться с ней лично? для чего нужны были эти посещения транспортной компании под покровом ночи? Она же не требовала ничего, кроме объяснений, знака того, что он воспринимает ее всерьез и осознает, что после многих лет, проведенных вместе, у нее были права, а у него – обязанности. Единственное, на что он был способен, – написать несуразную записку. У нее в голове не укладывалось, как ему могла прийти в голову мысль выдвигать такие требования. В конце концов, у него была новая жизнь, новая жена, так что логично было бы купить себе новое белье и одежду.

Элла усилила давление и взывала к его морали, которую он всегда выставлял напоказ, как дароносицу. Она пообещала ничего не передавать, пока он не подпишет признание вины такого содержания: «Я признаю, что неоднократно заявлял, что наш брак, не являясь законным, абсолютно нерушим. Это заявление я сделал еще в 1914 году, незадолго до своего отъезда. В Стокгольме в 1916 году перед отъездом я поклялся никогда не вступать в другую связь. Я предлагал узаконить брак с момента помолвки и многократно давал обещание… Я признаю, что различия в характере и мнениях, которые у нас были не только в последние годы, не являются основанием для расторжения… нерасторжимого брака по совести. <…> Я должен признать, что обманул Габриэле Мюнтер во всем, в чем мужчина может быть виновен перед женщиной. Это письмо прочитано, проверено и подтверждено [дата и подпись]»[480].

Кандинский снова не ответил лично, но передал через Бэра, что чисто юридически он ей ничего не должен, но готов обсудить материальную компенсацию. Элла вышла из себя: она хотела не компенсации, а справедливости и, наконец, личного разговора. Бэр увещевал ее: она должна понимать тяжелое положение, в котором Кандинский оказался в Москве, он нарушил свои обещания не по злой воле, обстоятельства заставили его это сделать. Василий не смог бы сформулировать лучше: «Кандинский протрезвел после сильного