Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

было увидеть ее новые работы из Борнхольма, а в ноябре шесть ее картин были представлены на коллективной выставке Ассоциации художников «Свободный стиль». Пресса отреагировала хвалебными отзывами: «От стен исходит сияние, или правильнее сказать: они мерцают тихо и сильно. [Цвет] негромкий, нисколько не навязчивый… и остается во власти уверенного и утонченного живописного чувства. <…> Подобно диковинной птице с нами искусство Мюнтер, экзотический гость в нашем северном городе»[465].

Несмотря на положительную критику, Габриэль больше не видела для себя будущего в Копенгагене: расходы грозили превзойти ее возможности. В начале года она написала в ежедневнике: «Однажды это уже было» и начала упаковывать картины и отправлять их в Мюнхен. С 1914 года она ежемесячно платила 27 золотых марок за их хранение в автотранспортной компании «Гондранд».

28 февраля 1920 года Элла села в поезд, отправлявшийся в Берлин. Прибытие туда стало для нее шоком после длительного затишья и изнурительного одиночества. Все изменилось. Империя стала историей, на немецкой земле впервые появилась парламентская демократия, женщинам теперь было разрешено голосовать. В Берлине открывались варьете и бары, театры и кабаре, открывали двери новые кинотеатры и галереи, на улицах шумели двухэтажные автобусы, автомобили и трамваи, по мостовой между ними грохотали конные экипажи. Через полгода после прибытия Габриэль город на реке Шпрее стал третьим по величине мегаполисом в мире после Лондона и Нью-Йорка.

Раньше Элла с энтузиазмом окунулась бы в бурлящую жизнь, но теперь шум и суета большого города усилили ее внутреннее беспокойство. Как бы сильно она ни страдала от одиночества, теперь ей было трудно приспособиться и подольше погостить у семейства Шретер. На улицах стояли длинные очереди из людей, лишившихся средств к существованию в ходе войны и экономического кризиса, инвалиды и бездомные выстраивались у ломбардов и столовых, а по вечерам яркие неоновые вывески завлекали состоятельных людей в танцевальные залы. Берлин – город с двумя лицами – теперь был другим миром, в котором она чувствовала себя чужой.

Мир искусства тоже изменился. Элла и круг бывших «Синих всадников» теперь принадлежали к классикам, а генераторами новых идей стали другие. Отто Дикс[466], Георг Гросс[467], Макс Эрнст, Рауль Хаусман[468], Ханна Хех[469] в коллажах и картинах с гротескно-сатирическими образами изображали новый городской мир, разрывавшийся между военной травмой и индустриализацией, дезориентацией и опьянением. Дадаисты возвели разрушение традиционного искусства в ранг искусства и в своих анархистских выступлениях деконструировали язык звуковыми стихами.

Мюнтер знала и ценила Хуго Балля[470], одного из основателей движения дадаизма наряду с Хансом Арпом[471]. Балль несколько лет работал драматургом в мюнхенском театре Каммершпиле и несколько раз гостил у Мюнтер и Кандинского в Мурнау и у Марка в Зиндельсдорфе. Тогда он работал над следующим выпуском альманаха, темой которого был новый художественный театр. Начало войны и смерть Франца Марка в конечном счете привели к закрытию этого проекта.

Проведя всего два месяца в Берлине, Элла снова собрала чемоданы и поехала в Мюнхен, где временно поселилась в номере гостевого дома. Ей пока не хотелось возвращаться в ее дом в Мурнау, тем более что туда переехали Штрейделы. Дом прежних владельцев был перестроен, но после того, как Штрейдел объяснил ей, что нельзя так надолго оставлять дом пустым, она согласилась на это временное решение. Переезд семьи в другой дом затянулся до 1921 года.

Еще находясь в Берлине, Элла связалась письмом с Марией Марк и сообщила о своем возвращении в Баварию: «Моя дорогая Мюнтер! Какую замечательную радость принесло мне Ваше письмо! Но и какая печаль напала на меня!!! <…> Всякий раз, когда я приезжаю к Клее, я с большой грустью смотрю во двор дома № 36. <…> Жизнь полностью изменилась, она наполнена тяжелой внутренней работой, чтобы ухватить кусочек “жизни”, не смириться, не прозябать. Но вся радость той прошлой жизни там. <…> Вы, наверное, пытаетесь насладиться теплом в семье, которое так сложно ждать от одинокой жизни. Мне также хотелось бы услышать больше о Вас и Кандинском, о котором до меня доходят только слухи. Вы должны поскорее навестить меня… и рассказать мне о своей жизни в последние годы»[472]. Мария Марк постепенно восстанавливала силы, чтобы жить самостоятельно, силы, уходившие корнями в воспоминания о совместной жизни с мужем.

В Элле, напротив, из истории ее отношений с Кандинским вызревала разрушительная сила. До нее дошли слухи, циркулировавшие в Мюнхене, что Василий снова сошелся с Анной, что после победы большевиков он занял высокий пост в Народном комиссариате просвещения; другие слышали, что он прозябает в полной нищете. А потом пришло странное письмо от Вальдена, в котором говорилось, что он не хочет показывать ей письма Василия. Какие из этих слухов могли бы развеять эти письма?

Летом ситуация стала еще более загадочной, когда Элла впервые за шесть лет провела несколько недель в своем доме в Мурнау. Вынужденно делить кров с семейством Штрейдел было странно, а каждый уголок дома напоминал ей о Василии. Кандинский также стал причиной того, что в конце лета 1920 года с ней вышел на связь господин по имени Людвиг Бэр.

Дипломированный художник-пейзажист, Бэр во время войны служил в императорской армии в офицерском чине и после заключения Брест-Литовского мира был направлен в Москву в качестве дипломата для содействия культурному обмену между двумя странами. Он встретился с Кандинским, и тот попросил его заняться аферами Вальдена. Подозрение, что владелец галереи продал картины и обманул Кандинского с выручкой, очевидно, получило весомое подтверждение. Как объяснил Бэр Элле, для иска Кандинскому требовались от нее документы: она вела подробный рукописный список всех его работ с самого начала их совместной жизни.

Сам галерист оправдывал продажу тем, что Кандинский считался умершим, в связи с чем утратил право распоряжаться своими работами. Вальден при этом ссылался на его фразу «Я хочу умереть для Германии и Габриэле Мюнтер» как на констатацию смерти, что было неслыханно. Выяснилось, что он продал около 70 картин, которые не подлежали продаже. Но как же, должно быть, потрясло Эллу то, что Кандинский вообще написал эти строки. Недатированный черновик ее письма доказывает, что она узнала об этом: «Я думаю, что К. забыл свои обязанности и свою прежнюю жизнь и оставил меня. Он должен назначить мне пенсию вдовы, раз он сказал, что хочет умереть для меня и для Германии»[473].

Элла изливала душу Людвигу Бэру, который должен был заниматься только расследованием нелегальной продажи картин. Она жаловалась ему на долгое