Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

опьянения Вами. Все мы, мужчины, так поступаем… Милостивая госпожа, Вы напрасно страдаете. Все-таки попробуйте отнестись с юмором к клятвам верности и сексуальным проступкам. Оплакивание ушедшей любви, да. Но обвинения?»[481]

«Напрасные страдания» – он смеялся над тем, что Кандинский с ней сделал. Никто из ее окружения не имел представления о том, как сильно она страдала в последние годы, насколько велика была ее внутренняя раздвоенность между пронзительным одиночеством и страхом потерять его. «Мое представление о счастье – это человек, который всегда и полностью принадлежит мне», – Элла жаждала этого с детства, и Василий постоянно внушал ей именно это, а затем небрежно отодвинул ее в сторону. Она чувствовала себя безнадежно потерянной, беспомощной и несостоятельной, лишенной покоя и места в жизни, без имени и без человека, который принадлежит ей. Все, на чем основывалась ее жизнь, ушло из-под ног, все в этом доме наполнено эмоциями, которые теперь душили ее.

Это чувство охватило и Хуго Балля, навестившего ее в марте. Своему другу Герману Гессе[482] он написал: «Госпожа Кандинская… пригласила меня в свой домик в Мурнау. <…> До войны этот домик часто видел Арнольда Шенберга и Франца Марка. Теперь он совсем осиротел. В саду цвело несколько разрозненных фиалок. Это было похоже на воскресный день на кладбище и показалось мне таким фантастическим, что я сбежал [на следующий же день]»[483].

Приехали Эмми и племянница Фридель, но совместные прогулки по окрестностям и Мурнаускому болоту нанесли новые раны. Это было похоже на прогулку по картинной галерее с образами счастливых дней. Тогда она, взяв в руки кисть, чувствовала прилив сил и даже эйфорию. В своих дневниковых заметках «Исповедь и обвинение» она позже отметила: «Рисовать возможно только тогда, когда за этим стоят радость и мужество. Я в лучшем случае могу писать кистью, без вдохновения, без веры. <…> Никому это не нужно, никому это не приносит радость. Это так же излишне, как я сама»[484].

Элла писала письма, в которых призывала Кандинского перестать прятаться от нее и прекратить недостойную игру в шпионов. Но от этого становилось еще хуже. Мюнтер обратилась к своему другу адвокату Юлиусу Зигелю, который также знал Кандинского. Бэр ничего не смог добиться и только ранил ее своими замечаниями. Теперь она узнала от своего адвоката, что Кандинский рассказал ему о несчастливом «браке», настолько несчастливом, что временами у него не хватало сил заниматься живописью. Хотя в сентябре 1905 года он писал Элле: «Если ты действительно моя, то мои силы возрастают, поскольку я чувствую тебя рядом со мной»[485]. Это лишь одно из множества писем, свидетельствующих о том, что, несмотря на все трудности и разногласия, они всегда были связаны благодаря искусству, и обмен мнениями продвинул их обоих на этом пути. То, что она вдобавок ко всему должна была нести ответственность и за застой в его творческих силах, – это было уже слишком. В течение многих лет он искал ответ на вопрос, как воплотить свои идеи на холсте, найти верную форму, а она всегда поддерживала его в этом.

После горькой беседы с Зигелем она составила сорокастраничное «исковое заявление» и отправила его Кандинскому 13 июля 1922 года. «Думается мне, я помню, что давала тебе некоторые художественные стимулы, импульсы, инициативу. Я также помню, как ты говорил о вечной благодарности. Ты прошел свой путь развития рядом со мной, и я очень сомневаюсь, сможешь ли ты снова достичь высоты произведений тех «несчастливых лет» с 1909 по 1914 год», – писала она. Далее она обращалась к их любовным отношениям: он никогда не делал ее радостной и счастливой, но вносил в их отношения тяжесть и несчастье, потому что каждое чувство было связано с его нечистой совестью по отношению к Анне, и она была обречена нести это бремя вместе с ним. Ее радость от жизни была подавлена его горем, душевными терзаниями и болезненным характером: «Когда я была молода и хотела жить и радоваться сегодняшнему дню, ты никогда не позволял мне этого. <…> Я была как раскрытая книга в твоих руках. Настоящее ушло в небытие, а книга осталась пустой!» Несмотря на это, она всегда верила в него и ничего не требовала для себя, поскольку у нее был он[486].

На это длинное письмо Кандинский, наконец, откликнулся и 27 июля 1922 года ответил на ее обвинения. «Мое родное сердце, моя любимая Эльхен», называл он ее когда-то. Теперь он обратился к некогда «сто раз любимой» на «Вы» и сухо разбирал ее претензии. По его словам, его вина отнюдь не в том, что «из нашего брака ничего не вышло, что наша совместная жизнь была постоянным мучением для нас обоих». Оба виноваты в неудаче «в той мере, в какой человек виноват в том, что его характер такой, а не другой. <…> Я всегда надеялся, что однажды мы встретимся в Англии, чтобы там обвенчаться и немедленно развестись. <…> Поскольку я нарушил – вольно или невольно – свое слово, то мое искреннее намерение состоит, по крайней мере, в том, чтобы удовлетворить Ваши желания в материальном плане. <…> Вы внесли много тяжелого в мою жизнь, но сами достаточно несчастны, чтобы я мог питать к вам плохие чувства. Я бы хотел, чтобы в Вас также не осталось ненависти ко мне»[487].

Ненависть и бессилие – близнецы, напишет позже Габриэле Мюнтер в книге «Исповедь и обвинение». В этом самоанализе в форме дневника, который она вела на протяжении многих лет, исписав мелким почерком пять толстых тетрадей, говорится, что она совершила ошибку, вопреки собственной природе поставив Василия и его желания выше себя и своих собственных потребностей[488]. Но пока она пришла к этому пониманию, ставшее самым горьким разочарованием для нее, прошло много времени.

Предложение о материальной компенсации Элла с негодованием отвергла. Он так ничего и не понял. В гневе она писала бесчисленные письма, которые так никогда и не отправила. В них она также связывала личные обвинения с ценностью Кандинского как художника. Разве не он всегда заявлял, что внутренняя ценность художника определяет и качество его работ? «Какой свет проливает это твое поведение, называемое ложью, на твое искусство? <…> Если человек превращает всю свою жизнь в обман, возможно, он снова будет разоблачен, теперь уже как художник! Абстрактное искусство – это утопия или нахальство!» По ее убеждению, две дороги ведут в ад: лживость и подлость – к бесчестию, несправедливость и обман – к мании