Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

влечением, призывом к общению и единению с ней следовало ощущение удушья, нехватки воздуха для дыхания, необходимости отстраниться от всего и всех. Он должен быть и оставаться одиноким, вдали от людей – объяснял он ей еще в Калльмюнце. Потому что он приносит только несчастья и страдания всем, кого любил. Что еще она должна была сделать, кроме как подтвердить ему своей непоколебимой верностью, что на самом деле все совсем иначе? Она видела себя рядом с ним, чувствовала себя его женой, нет, она и была его женой. По его ощущениям, так оно и было с ноября 1903 года. Этот «брак по совести», как называл его Кандинский, должен был стать официальным. В конце концов, даже его мать и Анна убеждали его позаботиться о подготовке документов для официальной регистрации бракосочетания.

Анна тем временем ехала поездом в Стокгольм через Мальме. По прибытии она отправила Элле сообщение от 19 февраля на бланке «Гранд-отеля». Отсюда она без проблем продолжила свою поездку, до российских пограничных пунктов оставалось всего несколько километров на санях. Кандинский протелеграфировал 1 марта 1915 года, что Анна благополучно прибыла в Москву, хотя всего несколько недель назад две женщины ломали голову над безопасным маршрутом и обсуждали, как в будущем Элла и Василий смогут поддерживать друг с другом связь через границы.

Вскоре после приезда Анны в Москву Элла наконец нашла подходящего посредника. Им стал Кнут Льюнггрен – зять Нелл Вальден, второй жены Херварта Вальдена. В письме от 4 марта он благодарил за оказанную честь «быть хоть немного полезным Вам и господину Кандинскому. <…> Ваше последнее письмо добралось из Мюнхена в Стокгольм всего за три дня. Переправка письма отсюда до Москвы займет около пяти дней. <…> Вам не нужно каждый раз присылать почтовые квитанции, мои текущие расходы Вы сможете оплатить после окончания войны»[398]. До прибытия Эллы в Скандинавию все почтовые отправления обрабатывались Льюнггреном. Каждое письмо было пронумеровано, каждое входящее и исходящее уведомление – задокументировано. Льюнггрен вскрывал письма и перед отправкой перекладывал их в заново подписанные конверты с наклеенной шведской почтовой маркой.

Письма Кандинского, написанные в годы войны, сохранились, но оригиналы писем Эллы исчезли. Как обстояли ее дела в то время, о чем она ему рассказывала, какие наставления она ему давала – многое из этого можно узнать только из его ответов, из черновиков ее писем к нему или из тех писем, которые она писала другим людям в этот же период времени.

Вот что она сообщала Марии Марк 23 мая 1915 года: «Уборка, уборка, упаковка, упаковка. В конце недели мебель доставят экспедитору, и я первым делом отправлюсь в Берлин. Затем, вероятно, в Стокгольм или сначала в Копенгаген, если у меня будет время до приезда Кандинского. Получила сегодня телеграмму. По крайней мере, теперь я знаю, что он здоров»[399]. Она ни словом не обмолвилась о том, что он еще в марте настойчиво просил ее не ехать: «Только что я телеграфировал: прошу тебя сердечно, пожалуйста, повремени с поездкой до июня. Как ты знаешь, и часто упрекаешь меня в том, я не всегда выполняю свои обещания. Часто это моя вина, но не в этот раз».

Элла уже давно находилась у своей сестры в Берлине, совершив первый этап путешествия, когда он продолжал: «От доктора Льюнггрена я получил открытку, что ты хочешь поехать в конце мая и будешь ждать меня. Тебе стоит повременить с поездкой. Ты же знаешь, что я ни в коем случае не смогу приехать раньше июля: у меня ворох неоплаченных счетов, а денег нет»[400]. На почтовом штампе указано, что это письмо было отправлено 6 июня и было вскрыто «военными по праву военного положения». Тремя днями ранее Элла приехала к Шретерам.

Кандинский постоянно откладывал поездку в Стокгольм: возможно, в июне, потом не раньше июля, нет, к сожалению, это тоже невозможно, времена не те, никто не может сказать, как будет развиваться война. А если ему больше не разрешат вернуться в Россию? Что тогда будут делать его родители? А Анна? Он утешал ее, говоря, что их письма почти мгновенно пересекают границы, и, по крайней мере мысленно, их разделяют друг от друга всего несколько дней. Так что ей больше не нужно писать ему так часто, коротких записок, что она жива и здорова, будет вполне достаточно. Сам он будет писать ей раз в восемь – десять дней.

Тем не менее в начале июля Элла, как и планировала, отправилась в Копенгаген, а две недели спустя, 18 числа, прислала Кандинскому приветственную телеграмму со своим адресом в Стокгольме: площадь Стуреплан, 2. Здесь, в центре Старого города, она сняла светлый номер на пятом этаже пансиона «Пальм». Жизнь в доселе неизвестном месте подействовала как освобождение. Она никогда не видела города более красивого, знаменитого и привлекательного, чем Стокгольм. «Как под лучшей звездой», отметила она в дневнике. С альбомом для рисования она бродила по улочкам старого города, посещала музеи и замки в окрестностях, на лодке исследовала шхеры[401]. Она была очарована суровостью пейзажей, которые напоминали ей картины Мортена Мюллера, домовладельца в Дюссельдорфе. Она заходила в антикварные лавки в поисках картин и статуэток местных художников, которые, как в Мурнау и Мюнхене, расставляла на полках в своей комнате и запечатлевала в натюрмортах. Элла начала изучать шведский язык, а позже даже брать уроки игры на гитаре. В новом пространстве для исследований вернулись чувства, похожие на те, что охватили ее когда-то в Америке, новаторский дух, уверенность в себе, открытость, желание окунуться в жизнь и напитаться впечатлениями. В одно мгновение улетучились свинцовая тяжесть и неуверенность, которые лишили ее всякого вдохновения, осели в ее душе, как мучнистая роса. Ее ежедневник в это время переполняли заметки о многочисленных делах и всевозможных мероприятиях.

Перед художницей здесь открывались любые возможности: в Скандинавии у нее уже было собственное имя – не только как у «жены Кандинского», приложения к нему. Мюнтер была соучредителем «Синего всадника», выставки которого проходили в Осло, Хельсинки, Тронхейме и Гетеборге. А в мае 1913 года 35 ее работ были представлены на персональной выставке в Художественном салоне Копенгагена. Критик ежедневной газеты Politiken тогда похвалил ее работы, назвав их «колористически сильными и эффектными». Зрителей пришло немного, но с тех пор имя Мюнтер приобрело известность в художественных кругах.

В Стокгольме 1915 года художественная сцена переживала настоящий переворот. Долгое время здесь доминировали художники-академисты, теперь же на первый план вырвались молодые художники, придерживавшиеся