Шеф с системой. Крепость - Тимофей Афаэль

Ревизор вернулся в своё кресло. В зале повисла мёртвая тишина. Купцы боялись даже громко дышать. Белозёров сидел с лицом цвета прокисшего молока. В его глазах читалось жуткое понимание — он оказался в капкане. С одной стороны стальным щитом стояла Церковь, с другой неумолимо надвигался Великий Князь. А посередине сидел повар, которого он ещё недавно хотел раздавить, как назойливую муху.

Оболенский усмехнулся и прикрыл глаза. Хороший вечер. Очень хороший.

Но тишину грубо нарушили. Дверь распахнулась без стука.

В зал быстрым шагом вошёл Савелий Игнатьевич, один из крупнейших торговцев пушниной в городе. Человек, который обычно двигался степенно, носил соболя и говорил веско, сейчас выглядел так, будто за ним гнались черти. Он тяжело дышал, на лбу блестела испарина.

— Господа, — выдохнул он, обводя всех шальным взглядом, — вы должны это видеть.

Белозёров с трудом оторвался от своих мрачных мыслей, моргнув.

— Савелий Игнатьевич, мы тут заняты… У нас Князь на подходе.

— Знаю, чем вы заняты! Скулите, что Веверин у вас едоков отбивает! — огрызнулся меховщик. — А я вам покажу кое-что пострашнее пустых кабаков.

Он прошёл к столу, грубо отодвинув грузного купца, и не обращая внимания на недовольные взгляды. Достал из-за пазухи небольшой сверток. Аккуратно положил его на стол перед посадником. Трясущимися пальцами развернул.

На белом, чистом льняном платке лежали четыре тонких ломтика мяса. Почти прозрачные, рубиново-красные, с идеальной сеткой белоснежного жира. В свете дрожащих свечей они слабо поблескивали, словно дорогой шёлк.

— Что это за обрезки? — Фома Лукич непонимающе вытянул шею.

— Это то, чем Елизаров торгует в строжайшей тайне, — хрипло ответил Савелий Игнатьевич. — Пять свиных окороков. Целиком, на кости. Знаете, по какой цене ушли?

Молчание.

— По десять полновесных золотых за штуку.

Фома Лукич громко поперхнулся воздухом. Грузный купец выпучил глаза так, что они едва не вывалились на стол. Даже Оболенский в своём темном углу перестал качать кубок и медленно приподнял бровь.

— Десять золотых⁈ — просипел худой трактирщик, хватаясь за сердце. — За свиную ногу⁈ Да за эти деньги стадо купить можно!

— За свиную ногу, — жестко подтвердил Савелий Игнатьевич. — Я был на званом пиру у боярина Морозова. Столы ломились — гуси жареные, осетры, икра. Только гости на это даже не смотрели! Морозов в самом центре зала поставил диковинную деревянную подставку, а в ней — нога. Он хвастался так, будто корону достал. Говорил, что это редчайший заморский деликатес, который Винный Король чудом привез.

Савелий Игнатьевич нервно сглотнул, вспоминая.

— Господа, вы бы это видели. Боярин ни одному холопу не доверил к мясу притронуться. Сам взял особый, длинный и гибкий нож и начал срезать вот эти лепестки. В зале тишина стояла такая, что муху слышно было. Гости в очередь выстраивались за одним кусочком! А Морозов смеялся и говорил, что ни у кого больше такого нет и не будет.

Купец скривил губы в горькой усмешке.

— Ну, привез Елизаров заморскую диковину, нажился, — хмыкнул Фома Лукич, нервно вытирая пот со лба. — Нам-то что с того, Савелий Игнатьевич? Пусть бояре хоть по сто золотых за окорок платят. У нас тут свои беды, булки с котлетами да пустые кабаки. При чем тут заморское мясо и этот щенок из Слободки?

Савелий Игнатьевич посмотрел на него так, словно Фома был умалишенным.

— Да в том-то и дело, Лукич, что никакая она не заморская! — меховщик подался вперед и понизил голос до хриплого шепота. — Боярам Елизаров, конечно, в уши льет про южные моря и чужеземных мастеров. Спрос набивает. Только вот я — купец и я примечать умею. К Елизарову последние полгода ни одного обоза с юга не приходило. Зато по городу слушок ползет… Нехороший слушок.

Купцы за столом замерли. Даже Оболенский в своем углу перестал качать кубок, чуть подавшись вперед.

— Шепчутся люди, — Савелий Игнатьевич обвел всех лихорадочным взглядом. — Что Елизаров свои каменные ледники еще зимой перестроил. Под строжайшей тайной. И что ходил туда, как к себе домой, не заморский мастер, а наш рыжий трактирщик из Слободки. Что он там делал — никто толком не ведает, слуги елизаровские молчат как могилы, но люди шепчутся, что это рубиновое мясо ни на каких кораблях не плыло. Оно зрело здесь. Прямо у нас под носом.

Белозёров поднял глаза от платка с тонкими лепестками. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Веверин, — одними губами произнес посадник.

— Веверин! — выплюнул Савелий Игнатьевич, с силой ударив кулаком по столешнице. — Этот повар не только чернь своими пирогами переманил! Он втихую, пока мы тут с горшками каши бегали, сделал то, за что князья готовы золотом сыпать! Вы понимаете, что это значит⁈

Оболенский медленно поднялся из кресла и вышел на свет.

— Это значит, господа, — негромко произнес Ревизор, — что пока вы пытались отнять у него гроши на улицах, он забрался в кошельки к тем, кто правит этим государством. — Кто ещё купил?

— Воевода Щербатый. Казначей Полуэктов. Купец Голицын, тот, что с южанами дела ведёт, — начал перечислять Савелий Игнатьевич. — Пять окороков разлетелись за три дня. И все они трясут Елизарова за грудки, требуя ещё!

— А Елизаров?

— Говорит — нету. Товар штучный. Может, через месяц будет, может, через два. Разжигает голод.

Оболенский подошёл к столу вплотную. Посмотрел на ломтики мяса пронзительным взглядом. Принюхался к едва уловимому аромату, который исходил от платка. Потом перевёл холодные глаза на Белозёрова.

— Ну? Чего застыл? Пробуй.

Посадник протянул дрожащую руку и взял один ломтик двумя пальцами. Мясо оказалось удивительно плотным, но почти невесомым. Он с сомнением поднёс его ко рту. Положил на язык.

И замер, перестав дышать.

Жир начал таять мгновенно, соприкоснувшись с теплом тела. Он растёкся по небу шелковистой, обволакивающей волной, мягкой и нежной. Следом по рецепторам ударил вкус самого мяса — невероятно глубокий, концентрированный, насыщенный, с терпким оттенком, которого Белозёров никогда в жизни не встречал. Соль присутствовала, но это была не та грубая, режущая горло соль из бочек с солониной. Она пряталась где-то внутри структуры, мягко оттеняя и бесконечно усиливая вкус свинины.

Мясо даже не нужно было жевать. Оно само исчезало во рту, распадаясь на волокна и оставляя долгое, сложное,