Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Из воспоминаний К. Попова, штабс-капитана Сводного полка кавказской гренадерской дивизии:

«Все перевернулось сразу вверх дном. Грозное начальство обратилось в робкое, растерянное, вчерашние монархисты – в правоверных социалистов, люди, боявшиеся сказать лишнее слово из боязни плохо связать его с предыдущими, почувствовали в себе дар красноречия, и началось углубление и расширение революции по всем направлениям»[124].

Из воспоминаний Эраста Николаевича Гиацинтова, штабс-капитана артиллерии:

«Заплеванный семечками и загаженный Петроград, переполненный праздношатающимися солдатами и декольтированными матросами, превзошел самые мрачные ожидания»[125].

Из мемуаров Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, генерал-майора:

«Почувствовавший себя свободным, солдат считал своим законным правом, как и все граждане, лузгать семечки… Семечками в те дни занимались не только на митингах, но и при выполнении любых обязанностей: в строю, на заседании Совета и комитетов, стоя в карауле и даже на первых послереволюционных парадах. … От неустанного занятия этого шел шум, напоминающий массовый перелет саранчи…»[126]

Из дневника Зинаиды Гиппиус, 7 марта: «В Кронштадте и Гельсингфорсе убито до 200 офицеров»[127].

На фронт Блок не вернулся. В охваченной революционной лихорадкой столице для него нашлась другая служба.

По протекции своего сослуживца по Западному фронту адвоката Наума Идельсона Блок получил неожиданное предложение: работать в Чрезвычайной следственной комиссии для расследования преступлений царских сановников. Только что отшумел манифестациями и выстрелами первый послереволюционный политический кризис. Под свист и улюлюканье солдат в отставку (в небытие) были отправлены столпы либерализма – военный министр Гучков и министр иностранных дел Милюков. В опустевшее кресло последнего уселся изящно-светский Терещенко. Не без его покровительства Блок вступил 7 мая в должность главного редактора стенографического отчета, который следственная комиссия, как предполагалось, представит Учредительному собранию.

Несколько месяцев изо дня в день он будет присутствовать на допросах. Перед его глазами пройдут десятки людей, еще недавно бывших сильными в мире сем, а теперь превратившихся в жалких арестантов и перепуганных подследственных. Непосредственные впечатления от допросов он зафиксирует в записях, сделанных во время заседаний. Эти материалы лягут в основу исторического очерка «Последние дни императорской власти», который будет издан отдельной книгой в 1918 году. Очерк, конечно, ценен, но беглые наброски из записных книжек живее. Тут правда чувств и точно ухваченные детали; тут перед нами люди: могучие, ничтожные, сильные, беспомощные, заурядные, страдающие.

Из записных книжек Блока. Записи за май 1917 года.

О Белецком, бывшем директоре Департамента полиции: «Короткие пальцы, желтые руки и лицо маслянистое, сильная седина, на затылке черные волосы. Очень „чувствителен“ – посмотришь на его руку, он ее прячет в карман, ногу убрать старается. Острый черный взгляд припухших глаз. Нос пипкой»[128].

О Горемыкине, бывшем председателе Совета министров: «Породистый, сапоги довольно высокие, мягкие, стариковские, с резинкой, заказные. Хороший старик. Большой нос, большие уши. Тяжко вздыхает. … В паузах Горемыкин дремлет или вдруг уставится вперед тусклыми глазами и смотрит в смерть…»[129]

О Вырубовой, фрейлине и близкой подруге императрицы Александры Федоровны: «Комендант [Петропавловской крепости] сказал, что Вырубова все плачет и жалуется. Мы зашли к ней. Она стояла у кровати, подперев широкое (изуродованное?) плечо костылем. … Говорит все так же беспомощно, смотря просительно, косясь на меня. У нее все данные, чтобы быть «русской красавицей», но все чем-то давно и непоправимо искажено, затаскано»[130].

«Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребенком. … Вспомни, как по-детски посмотрел Протопопов на Муравьева[131] – снизу вверх, как виноватый мальчишка, когда ему сказали: „Вы, Александр Дмитриевич, попали в очень сложное историческое движение“…»[132]

В «сложное историческое движение» попал не один Протопопов, но и члены Чрезвычайной комиссии, и вся страна. Революция несла Россию в неизвестность. Все шло не так, как ожидали либеральные интеллигенты в марте-апреле 1917 года. Развал армии, большевистский и анархистский радикализм, озверение толпы, рост цен, разгул преступности, нарастающее бессилие власти. И это было начало бедствий. Катастрофическое движение подземных масс, которое давно предчувствовал Блок, началось. В воздухе все явственнее звучал угрожающий гул – музыка революции.

III. Возобновленный полет

Пока Блок, преодолевая сонливую усталость, вел записи на заседаниях Следственной комиссии, Савинков успел метеором промелькнуть в сумбурно-красном Петрограде, умчаться на фронт, примчаться и умчаться вновь.

Его второму пришествию на историческую сцену были предпосланы годы жизни в эмиграции, во Франции, Италии, снова во Франции. Годы, наполненные жизненной мелочевкой: писанием (статей, мемуаров, романов, стихов) и женщинами. Он не был донжуаном, но был внимателен к женщинам, а главное, умел покорять и властвовать. Заграничные скитания окончательно похоронили брак с Верой Глебовной. Больше года продолжалось выяснение отношений в письмах, мучительное для обоих. Она рвалась к нему, он не хотел ее. Или хотел, но сомневался. Или им уже владели иные страсти. Тут перед нами предстает совсем другой Савинков, никакой не гений и не злодей: неустроенный, мятущийся, неуверенный в себе, несчастный. Человек как все. Человек, которого хочется жалеть и презирать. Действительно ли такова была оборотная сторона его демонообразной личности, или он таким отражался в искажающих зеркалах любящих женских глаз? Трудно в этом разобраться сквозь дымку беглых почтовых строк.

Из письма Бориса Савинкова Вере Савинковой, 20 августа 1906 года (особенности пунктуации сохранены):

«Делать мне совершенно нечего. Работать в тех условиях в каких я – очень трудно. … К этому прибавлю сознание, что я окончательно выбит из колеи, что прежней дорогой я далеко не уйду, что на другую дорогу [бежать] невозможно, по крайней мере теперь… Я бездомен как крыса и куда деться куда деваться? Как я приду тебе на помощь? Скажи? Чем? Я сам измучен душой до последней степени и не вижу конца, не вижу исхода»[133].

Из писем Веры Савинковой Борису Савинкову, 1907–1908 годы (особенности орфографии и пунктуации сохранены):

«Когда я думаю, что я теряю тебя как мужа, мне не страшно совсем. Не страшно, ибо я знаю, что если ты выберешься то душа твоя, где бы ты ни был, будет близка мне и всему тому, что мне дорого. Если ты уйдешь от детей для того, чтобы все же жить, я тоже не страшусь. Если буду знать, что ты живешь и живешь сильно и красиво, я всегда найду силы растить их так как нужно и за тебя и за себя. … Если бы я знала, что ты свободен как всегда в своих решениях и так же смел как всегда, то я бы еще верила, что ты выберешься. Но у меня такое впечатление, что ты помимо всего еще утратил долю своей смелости и свободы».

«Ведь мне так тяжело если ты один и я одна. Да ведь все время приходится