Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Композиционный центр «Страшного мира» – цикл «Пляски смерти». Это вершина поэзии Блока. Здесь его стих достигает предельной лаконичности, ясности и силы. И средоточие блоковского ада – второе стихотворение цикла: «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Пожалуй, в русской литературе (а может быть, и в мировой) нет более краткого, точного, емкого и безнадежного выражения бессмысленности бытия. Вчитавшись в эти восемь строчек, начинаешь действительно испытывать муки ада – ибо ад есть отсутствие надежды. Все остальные стихи «Страшного мира» – лишь обрамление и пояснение к этому образу вечности:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

В «Божественной комедии» Данте средоточие ада представлено как ледяная глыба, в которую вечным холодом впаян Люцифер. Имя Люцифер переводится с латыни как «светоносный», и корень здесь тот же, что в названии первого раздела первого тома «Собрания стихотворений» Блока: «Анте люцем», до света. Ледяная рябь канала, поглощающая бессмысленный свет тусклого фонаря – средоточие блоковского ада и в известном смысле финал его творческого пути, по крайней мере, того, который осуществлен в трехтомнике.

10 октября 1912 года, когда было написано это стихотворение, Блок не мог знать, что ему предстоит прожить еще девять лет, пройти еще один круг бытия, узреть неслыханные перемены и невиданные мятежи. И творчество его завершится не апофеозом ледяной безнадежности, а новым всплеском снежного пламени, в котором, как отпечаток света на фотобумаге, проявится лик Христа.

VII. Глухие годы

Жизнь, в которой, казалось, все перегорело, шла своим чередом. В 1911 году, почти одновременно с первым томом «Собрания стихотворений», вышел четвертый сборник стихов «Ночные часы». Летом того же года совершена была, на сей раз в одиночку, заграничная поездка (Германия, Франция, Бельгия и Голландия), в поэтическом творчестве почти не отразившаяся. В следующем году возникает новый театральный проект – сценарий балета или оперы на сюжет из французского средневековья о трубадуре и его возлюбленной. Инициатором проекта выступил молодой чиновник дирекции императорских театров, камер-юнкер и богач Михаил Иванович Терещенко (в будущем он станет министром Временного правительства, будет арестован в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 октября 1917 года, отсидит в каземате Петропавловки, уедет за границу, где благополучно доживет до 1956 года).

Из театральных начинаний опять ничего не вышло, но приятельские отношения с миллионером-меценатом, основателем издательства «Сирин» сохранились, а планы сценария выросли в объемную драму «Роза и крест». Драма была закончена в январе 1913 года и в том же году напечатана в альманахе «Сирина». Станиславский взял ее в Художественный театр, были репетиции, но до сценического воплощения дело так и не дошло. Действие драмы разворачивается в далеком и непонятном XIII веке в далекой и непонятной средневековой Франции, во время Альбигойской войны. Две линии сюжета – жертвенная любовь рыцаря-неудачника Бертрана к графине Изоре и таинственное звучание в душе Изоры песни трубадура Гаэтана – сходятся в финальном аккорде: Бертран погибает, стоя на страже любовного свидания своей прекрасной дамы и пустого красавчика Алискана. Пьеса весьма поэтична, оживлена характерами персонажей, но ей не хватает правды действия, сценической жесткости; в ней много от литературы и мало от театра.

Театр не был стихией Блока, хотя Блок с юности страстно увлекался им, так же, как и Любовь Дмитриевна. Супруга Блока уже давно сделалась профессиональной (хотя и не очень успешной) актрисой, работала в труппе Мейерхольда, жила богемной жизнью. В 1912–1913 годах в их взаимоотношениях наступает новая темная полоса, вновь измены, дело едва не доходит до разрыва. Обстоятельства эти косвенно отразились в драме «Роза и крест», а также в стихах, включенных Блоком впоследствии в раздел «Возмездие» третьего тома «Стихотворений»:

Дева Света! Где ты, донна Анна?

Анна! Анна! – Тишина.

В литературной жизни 33-летний Блок теперь занимал прочное, но несколько унылое положение: бесспорный мэтр, живое еще (пока) олицетворение умершего символизма.

Круг символистов окончательно распался; сама идеология этого еще недавно могучего литературно-художественного течения сделалась анахронизмом. Новые ветры носятся в воздухе. На смену платоническим созерцаниям и мистическим прозрениям символистов приходят нарочито заземленные, профессионально-литературные установки «Цеха поэтов» и неостановимое до скандальности новаторство «Гилеи». Агрессивно наступают новые «измы»: акмеизм, футуризм. Блок с интересом смотрит на эту публику, во многих стихах и стихотворцах находит талант. Но они – чужие. Отзывы Блока о них обычно доброжелательны, иногда критичны, всегда отчужденны.

Об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед богом». О футуристах-гилейцах: «Подозреваю, что значителен Хлебников. Е. Гуро достойна внимания. У Бурлюка есть кулак. Это – более земное и живое, чем акмеизм». О Есенине: «Стихи свежие, чистые, голосистые, многословный язык». О новомодном «эгофутуристе» Игоре Северянине: «Я теперь понял Северянина. Это – капитан Лебядкин».

Ему с ними не по пути. И ни с кем. Он сам по себе. Он один.

Летом 1913 года – снова заграница: Париж – Гетари – Биарриц – Париж; теперь вместе с Любой. Взаимоотношения не очень радостные, перспективы их развития – тоже.

Из записных книжек Блока. 1913 год.

16 июля. «Вечером – горькие мысли о будущем и 1001-й безмолвный разговор о том, чтобы разойтись».

17 июля. «Утром – разговор до слез. Потом весь день дружны».

22 июля. «Со вчерашнего дня нашла опять тоска».

4 августа. «…Как будто жизнь кончается. Какая безысходность на рассвете!»[109]

После завершения «Розы и креста» в творчестве (и в жизни?) Блока наступила пауза – как будто ожидание чего-то нового. «Какая-то дремота перед взрывом» – говоря словами поэта Михаила Кузмина.

Взрыв не замедлил свершиться. Его отголоски звучат в стихах, по интонации напоминающих восклицания выздоравливающего тифозного больного:

О, я хочу безумно жить:

Все сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

Несбывшееся – воплотить!

Это стихотворение, которое Блок впоследствии поставит в начале книги-цикла «Ямбы», датировано февралем 1914 года. В это время в его судьбе вовсю разгорается новый пожар, новая (и, по-видимому, последняя) любовь. И зовут ее – Любовь. Любовь Александровна Андреева-Дельмас, меццо-сопрано новооткрытого театра «Музыкальная драма». Осенью 1913 года Блок увидел и услышал ее в роли Кармен. Знакомство состоялось позже, в марте 1914 года. Но творческий подъем заметен уже в ноябре-декабре, стихи идут потоком; многие из них будут включены в сборник «Арфы и скрипки». В январе-феврале завершен цикл «Черная кровь», начата поэма «Соловьиный сад», написана часть цикла «Жизнь моего приятеля» и еще десятки стихотворений. Именно он, этот подъем духа, сотворил любовь, а не наоборот, как обычно думают. Да и была ли это любовь или снова – потребность в персонифицированном объекте поэтического действия?

28 июля 1914 года в записной книжке Блок подытожил: «Жизнь моя есть ряд спутанных до чрезвычайности личных отношений, жизнь моя