Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

кровопролития. В том же были убеждены и его товарищи по тюремному заключению, ежели благословили на побег: ведь истинное его имя и связь с убийствами Плеве и Сергея не были известны следователям, и значит, суровый приговор грозил ему только за участие в покушении на Неплюева. Так что верить Савинкову-мемуаристу или не верить – дело читательской совести. Уж во всяком случае, в концепцию «экспериментов со смертью» севастопольское семикратное убийство вписывается очень хорошо.

Тут как раз самое время дать справку о судьбах упомянутых выше соратников Савинкова, тех, кто шли за ним как слепые за поводырем.

Иван Каляев. Повешен, как уже было сказано, 10 мая 1905 года.

Егор Созонов. Приговорен к бессрочной каторге; в 1910 году покончил с собой (принял яд) в Зерентуйской каторжной тюрьме.

Алексей Покотилов, Максимилиан Швейцер, Борис Вноровский. Как мы знаем, погибли при взрывах «адских машин».

Давид Боришанский. В 1905 году приговорен к каторге. Дальнейшая судьба неизвестна. Также неизвестны судьбы Иосифа Мацеевского и Василия Шиллерова.

Дора Бриллиант. В 1905 году приговорена к длительному тюремному заключению; сошла с ума и умерла в Петропавловской крепости в 1909 году.

Рашель Лурье. Застрелилась в 1908 году в Париже (если застрелилась, а не была застрелена).

Мария Беневская. В 1906 году приговорена к повешению. Мать, узнав о приговоре, покончила с собой. По прошению отца, генерала, смертная казнь ей была заменена десятью годами каторги. Пережила революцию и умерла в блокадном Ленинграде в 1942 году.

Прасковья Ивановская. В 1905 году арестована и вскоре освобождена по амнистии. Революционной деятельностью больше не занималась. Умерла в 1935 году.

Василий Сулятицкий и Борис Никитенко приняли участие в неудачных попытках покушений на царя и на Столыпина; оба повешены.

Несовершеннолетний Николай Макаров приговорен к двенадцати годам тюрьмы; бежал, вскоре попался на очередном теракте и был повешен.

Что касается Савинкова, то он, дополнив серию неудач провальной подготовкой покушения на Столыпина, обосновался в Париже.

Революция катится под откос. Террор угасает. Савинковым овладевает скука. Он начинает писать: мемуары, романы, стихи.

Но прежде чем он ударится оземь и обернется писателем, должно свершиться еще одно явление бездны: разоблачение Азефа.

Об этой истории, хитро сплетенной адскими силами из лоскутов самообмана, лжи, страха, алчности, тщеславия, ненависти и прочих неутоленных страстей человеческих, мы распространяться не будем. Напомним только то, что общеизвестно: глава Боевой организации и верховный руководитель всех вышеописанных революционных человекоубийств был высокооплачиваемым секретным агентом полиции, чему лидеры партии эсеров получили неопровержимые доказательства в конце 1908 года.

Вся деятельность Боевой организации направлялась агентом-провокатором и его покровителями из Особого отдела Департамента полиции. Причем раскрыт был этот суперобман не усилиями революционеров, а лишь вследствие интриг между чиновниками того же Департамента полиции.

Савинков, управлявший, как некий демиург, судьбами людей, – сам, оказывается, был куклой, которую дергали за нитки всякие нечистые руки.

Это катастрофа. Савинков – такой – никому не нужен. И он начинает писать – как Наполеон на острове Святой Елены. Цель всех писаний одна: самооправдание и самовозвеличение. Его мемуары неправдивы; его романы многословны, населены ходульными образами и наполнены разглагольствованиями на религиозно-нравственные темы. В сущности, это все равно, что слащавые романы о любви, написанные отставной проституткой.

Но русская читающая общественность хотела именно таких откровений. Чуткая Зинаида Гиппиус, пророчествующий Дмитрий Мережковский, «поздний римлянин» Максимилиан Волошин почувствовали это и благословили творения писателя В. Ропшина. Как не благословить отчеты об экспериментах со смертью!

Но мы на этом вот месте теряем интерес к Борису Савинкову. Следующие семь лет его жизни представляются нам бессмысленными. Во всяком случае, рассказывать о них нечего. Пустота. Провал.

Лучше обратимся к страстотерпцу духовных распутий – Блоку.

VI. Двери страшного мира

Чем мучительнее было внутреннее раздвоение Блока, тем увереннее и бесспорнее становились его стихи, прочнее положение в литературном мире. С 1907 года систематически публикуются его критические статьи в новом московском символистском журнале «Золотое руно», появляется стабильный литературный заработок. В том же году отдельной книжкой была издана «Снежная маска». В 1908 году выходят два сборника: «Земля в снегу», в который вошли «Снежная маска» и другие стихи 1907–1908 годов, и «Лирические драмы» («Балаганчик», «Король на площади», «Незнакомка»). Он переводит со старофранцузского «Действо о Теофиле» Рютбефа (XII век); участвует в работе над первым томом собрания сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова. Продолжает творить в лирико-драматическом жанре: в 1908 году пишет «Песню Судьбы» для Художественного театра Станиславского. Пьеса вышла неудачной и поставлена не была, но в ней исподволь проявляется еще одна новая для Блока тема: Россия, ее две бездны: трагическое прошлое и загадочное будущее, меж коими затеряно убогое настоящее.

Эта тема становится главной в цикле «На поле Куликовом», четыре из пяти стихотворений которого были написаны в июле 1908 года в Шахматово, а пятое, заключительное – в декабре в Петербурге; к ним примыкает стихотворение «Россия», написанное в октябре. Любопытно, что на Куликовом поле, том самом, меж Непрядвою и Доном, Блок не бывал. Он вообще почти нигде, кроме Петербурга, Москвы и Шахматово, не бывал в России, не путешествовал по ее просторам, не видал ни ее степей, ни тайги, ни бескрайней тундры, ни великих рек. Строки «Река раскинулась, течет, грустит лениво…» написаны близ берегов маленькой подмосковной речушки Сестры, вытекающей из озера Сенеж. Тем удивительнее, насколько точно сформулированы в стихах Куликовского цикла сокровенные мотивы русского исторического самосознания:

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

Чем было вызвано неожиданное обращение петербургского интеллигента к описанию российских дорог с расхлябанными колеями, к поэзии степей, к памяти о пролитой на них крови? Отчасти – нарастающим разочарованием в русской интеллигенции, в стремлении выйти за пределы ее социальных и духовно-культурных ценностей. В это же самое время, в ноябре 1908 года, он выступает в Религиозно-философском обществе с докладом «Народ и интеллигенция», опубликованном в виде статьи под заголовком «Россия и интеллигенция» в первом номере «Золотого руна» за 1909 год. Здесь он (без особой, правда, оригинальности) противопоставляет интеллигенцию с ее нравственной непоследовательностью и культурной ограниченностью народу, которой велик и целен, но спит, и пробуждение его станет смертным часом интеллигенции.

Блок был наделен неким пророческим даром. Он слышал грозный гул, идущий из глубин России, и знал, что это – предвестие разрушительных землетрясений, которые сметут с лица земли и интеллигенцию, и лелеемую ею культуру, и ненавидимую ею государственную власть. «Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель». «…Над нами повисла косматая грудь коренника и готовы опуститься тяжелые копыта». Но погибель интеллигенции (в том числе и его, Александра Блока, и всех, и