Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

эти стихи – лаборатория стиховедческих открытий. Сложные ритмы, вольный стих, игра строф, чередование размеров, эксперименты с рифмами – все это придает мастерству Блока свободную завершенность. Но настроение – тревожно.

Продолжение «Пузырей земли» – «Ночная фиалка», магически-чарующее повествование, уводящее героя и читателя в инобытийный мир, в котором столетья проходят как единый миг, и заветная прялка в руках некрасивой девушки прядет нить: ожидание нечаянной Радости, противопоставленной здешнему тягостному миру.

Засим следует «Балаганчик» – сценическое произведение в стихах и прозе, жанр которого невозможно определить: печальная комедия, гротескная трагедия, пародия на собственную жизнь, поэма о разрушении прекрасных иллюзий, о безысходности «картонного» бытия… В «Балаганчике» темы и образы «Прекрасной Дамы» явлены в кукольном действе площадного балагана, но и балаган-то не подлинный, выдуманный; все в нем не то, чем кажется, а истинны только неистинность картонных фигур и щемящая боль потерявшего Коломбину Пьеро.

Блок меняется. Возвышенно-условное, статичное единство «Стихов о Прекрасной Даме» расколото; в стихах 1904–1906 годов все отчетливее проступает мотив трагической неуравновешенности мира.

Вокруг творится великое: Русь взвихрена в буре первой революции. 5 февраля газеты сообщили о совершившемся накануне взрыве в Кремле: убит великий князь Сергей Александрович. Затем последовали Цусима; восстание на «Потемкине»; новые все более беспорядочные теракты; противоречащие один другому царские манифесты; миллионные стачки и стотысячные митинги; кровавые бои в Москве; красные знамена на баррикадах и черносотенные погромы… Раскол нации и трагическое противостояние общественных сил – вот главный итог этих двух лет.

В личной жизни Блока в это время разыгрывается своя революция, свой раскол, своя трагедия.

Уже в 1905 году наметился, а в 1906 году стал явью семейный разлад.

Это – очень странная история. В ней немыслимым образом перепутано Божье с человеческим, высокое с низким, гениальное с заурядным. Они любили друг друга, и между ними установилась неразрывная жизненная связь, но «в плоть едину», как заповедано супругам в Писании, они не смогли соединиться. Двойственность Блока в этом парадоксальном браке проявилась вовсю. Его простая земная сущность требовала любви тоже простой, человеческой, с домашним уютом, налаженным бытом, детьми. Для этого существовали все условия: дом, материальная обеспеченность, общественное положение. Окружающий мир как будто говорил Саше и Любе: «Живите и будьте счастливы!» Но вторая, надзвездная, темная и крылатая душа Александра Блока рвалась прочь из чертогов счастья, отвергала земные отношения, требовала трагедии. По сути, любимая жена оказалась отвергнута им; ей предназначалась близость духовная, но она лишена была близости телесной. В эту неестественную коллизию вмешалась еще и третья сила в лице Бориса Бугаева, Андрея Белого, человека неудержимого и неуравновешенного до сумасшествия. Борис Николаевич начал с того, что, пристально вглядываясь, принялся искать в облике жены друга черты Жены, облеченной в Солнце. Нашел. Постепенно влюбил себя в этот образ. И затем с неистовой, всеразрушающей силой обрушил свою влюбленность на Любовь Дмитриевну.

Весь 1906 год прошел в напряженнейшем развитии тройственного безумия. По милости Андрея Белого, неспособного держать свои переживания при себе, в семейную драму Блоков оказались втянуты многие лица, не только близкие друзья, такие, как кроткий и молчаливый Евгений Иванов (надежный конфидент и поверенный всех действующих лиц), но и посторонние любители вмешиваться, судить и сплетничать, включая Брюсова, Мережковского, Гиппиус. Тайное стало предметом всеобщего обсуждения. В литературных кругах едва не заключали пари: сбежит ли Любовь Дмитриевна от Блока к Белому или нет. Блок сохранял внешнее спокойствие, но внутреннее напряжение росло; восстанавливать душевное равновесие удавалось в загулах. Все чаще его видят по ночам в ресторанах и иных злачных местах Петербурга. Вторая жизнь Блока черной нитью обвивала первую, светлую, и это все заметнее отражалось в творчестве.

Революция утихла; Любовь Дмитриевна осталась с мужем; Блок благополучно сдал итоговые экзамены в университете (он ведь был все еще студент!); Андрей Белый побезумствовал и уехал за границу. Летом 1906 года Блоки покинули Гренадерские казармы и поселились отдельно, в небольшой квартирке на Лахтинской улице. Здесь продолжается цикл «Город», здесь пишутся драматические поэмы «Король на площади», «Незнакомка», здесь начинается «Снежная маска».

III. В зеркале небытия

В 1906 году Блок – уже известный поэт, его имя все чаще называют в ряду имен лидеров символизма: Бальмонт, Брюсов, Андрей Белый, Сологуб, Мережковский, Гиппиус, Блок.

В это время в Петербурге появляется новый центр литературно-художественной и вообще необыкновенной «сверхчувственной» жизни: квартира поэта, философа-«мистагога»[98] Вячеслава Иванова в доме на углу Таврической и Тверской улиц. На верхнем мансардном этаже в круглом зале угловой башни по средам поздним вечером начинались и под утро четверга заканчивались многолюдные бдения. Произносились доклады, звучала музыка, читались стихи. Вячеславу Иванову удалось превзойти Мережковских: среды «на Башне» собирали положительно всех примечательных людей творческого Петербурга – от тонких гурманов искусства, подобных поэту и музыканту Михаилу Кузмину, до проповедников социал-демократии вроде Луначарского или Горького.

Конечно, и Блок был приглашен, и стал одним из постоянных посетителей «Башни». Здесь он читал стихотворение «Незнакомка».

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух…

Возможно, именно во время этого чтения присутствующим стало ясно: вот он, великий поэт. Стихотворение поистине гениальное: реальный и сверхреальный планы соединяются в нем, создавая до потрясения конкретный образ хозяйки души человеческой, уводящей ее, душу, за пределы этого невыносимого земного антуража. Под вуалью посетительницы ночного ресторана, «дамы сомнительного поведения», поэту, и только ему одному, открывается нетленное сокровище, путь в бесконечность, очарованная даль.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

Читал он своеобразно, глуховатым голосом, почти без интонаций, но его чтение оставалось в памяти слушателей надолго, навсегда.

Борис Зайцев: «Стихи читал, как полагалось по тем временам, но со своим оттенком, чуть гнусавя и от слушающих себя отделяя – холодком. Сам же себя туманил, как бы хмелел»[99].

Андрей Белый: «Лицо его делалось при чтении соответствующим голосу: оно окаменевало, становилось строже, худее, очерченное тенями»[100].

Сергей Владимирович Штейн, литератор: «Его голос звучал глухо, что сообщало его декламации особенно таинственный, сокровенный смысл. Он не смотрел на нас, – казалось, он нас и не видел, весь уйдя в себя»[101].

Владислав Фелицианович Ходасевич, поэт:

«Слова он произносил очень медленно, связывая их едва уловимым напевом, внятным, быть может, лишь тем, кто умет улавливать внутренний ход стиха. Читал отчетливо, ясно, выговаривая каждую букву, но при том шевелил лишь губами, не разжимая зубов. Когда ему хлопали, он не высказывал ни благодарности, ни притворного невнимания. С неподвижным лицом опускал глаза, смотрел в землю и терпеливо ждал тишины»[102].

Евгений