Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

усики, выражение аристократической надменности в лице, с немного остро выступавшими вперед плечами над впалой грудью, делали его похожим на ватного дворянчика»[75].

Владимир Михайлович Зензинов, член партии социалистов-революционеров с 1903 года:

«Он очень отличался от других революционеров. Тщательно, даже франтовски одевался, держался в стороне от других. Во всей его натуре ярко сказывался индивидуализм, он был блестящим собеседником и рассказчиком, писал стихи … Ему очень подходил вид бритого надменного англичанина»[76].

Владимир Савельевич Войтинский, социал-демократ, большевик, позднее меньшевик; впечатления 1917 года:

«Энглизированный барчук в спортсменском френче, бесстрастно-неподвижное, непроницаемое лицо, папироска в зубах, нога перекинута через ногу»[77].

За холодноватой внешностью «офицера в штатском» виднеются иные огни. Что-то магнетизирующее, сильное, привлекающее или отталкивающее, беспощадное и искреннее. Поди ответь на вопрос – хороший он человек или плохой. Неподдающийся. Недобрый. Нерациональный. Нелицемерный. Всегда сам по себе и всегда увлекающий за собой. Как писали в бульварных романах того времени: «невыразимо интересный мужчина».

Ивановская:

«В нем, в глубине, было какое-то тонкое „нечто“, вызывавшее большой интерес, глубокую привязанность, любовь к даровитой его природе (вспомним магическую рыбу, утаившуюся, по мнению Белого, во глубине Блока. – А. И.-Г.). Он красиво рассказывал, спорил без претенциозности, умно, с какой-то особенной правдивостью высказывал свои мысли и отношения к людям, что часто рисовало его не совсем выгодно для него самого. Да, это был новый представитель молодого поколения, уже сильно и резко отошедшего от своих предшественников, восьмидесятников, все разложившего, переоценившего ценности, выпукло и резко выдвинувшего свою индивидуальность»[78].

Зензинов:

«Я не знал в жизни человека, который обладал бы таким талантом, таким даром привлекать к себе сердца окружающих, как он. Где бы он ни был, кто бы с ним ни был – он всегда и везде был в центре».

«В партии было принято считать Савинкова человеком, лишь ищущим острых впечатлений жизни, некоторые называли его „спортсменом революции“, „кавалергардом революции“… считали его чуть ли не бретером, который любит рисковать своей жизнью»[79].

И не только бретером многие считали его, а хуже: моральным провокатором, возмутителем душевного спокойствия, истинным искушением для совестливых соратников. Да, в среде этих бомбистов, идейных убийц, рыцарей адских машин существовали строгие нравственные правила: сие прекрасно и дóлжно, сие жестоко и позорно, недопустимо ни в коем случае. Он любил танцевать на острие собственной и чужой совести.

Берта Александровна Бабина-Невская, член партии социалистов-революционеров с 1907 года:

«Это был совсем аморальный человек, у него не было этики. Помните, он проповедовал: „Почему нельзя убить мужа своей любовницы, но можно убить министра? Если вообще можно убить человека, то безразлично, кого и по каким мотивам“. Это он нам преподнес в 1909 году. Вся наша эсеровская молодежь была глубоко возмущена»[80].

Как быть с таким человеком? Доверять ли ему? Следовать за ним? Сторониться его? Этими вопросами в отчаянных ситуациях задавались даже самые близкие соратники.

Егор Сергеевич Созонов, эсеровский боевик, убийца Плеве. О Савинкове – из письма невесте, Марии Прокофьевой, написанного в 1908 году в каторжной тюрьме:

«Чуток… к людям и благороден. Блестяще талантлив. Его я очень любил, любовался им, учился у него пониманию жизни, оценке ее».

«…Широкий и мятежный, как море, есть в нем что-то языческое, панское».

«…Слишком много индивидуалист и мало общественник».

«…Может настать такой момент, когда мы разойдемся»[81].

Мария Алексеевна Прокофьева, невеста Егора Созонова, о Савинкове:

«Он умом дошел до необходимости религии, но не дошел до веры»[82].

Кто «умом дошел» до религии, но не принял веры, тот сотворит идола. Идолом своим Савинков сделал смерть. Не ту всепримиряющую смерть, которая спасительно заключена в естестве развивающегося временного мира, а иную, выдуманную, в уме рожденную, пожирающую душу, а потом уже убивающую тело. Далее уже понятно, как этому идолу служить.

Федор Августович Степун, писатель:

«Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти. Я знаю, какую я говорю ответственную вещь, и тем не менее не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней, метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти. Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти»[83].

«Постановка опытов смерти» – хорошо сказано.

Как многие любители погружаться в таинственные бездны, Савинков писал стихи. Так себе стихи. Зинаида Гиппиус, та самая, которая открыла путь в печатную литературу Блоку, покровительствовала и поэту (не столько, впрочем, поэту, сколько интересному экспериментатору со смертью) Савинкову. Она же придумала основной его литературный псевдоним: Ропшин. В далеком и странном будущем, в 1931 году в Париже Зинаида Николаевна издаст посмертный сборник стихотворений великого террориста. Если переставить местами последние две цифры этого года, получится 1913. В 1913 году, когда Блок, взыскуя света, будет погружаться в бездны «Страшного мира», Савинков-Ропшин сочинит стихотворение «Электрические пятна», которое мы цитировали выше. Оно, как и все блюда его стихотворческой кухни, состряпано из объедков со стола символистов, но некая истина в нем все же сформулирована.

Я – актер. Ищу обмана

В исцеляющем вине,

Лгу и людям, и себе,

Как любовник из романа.

Электрический узор

Чертит круг свой над столицей.

Это птица, это птица…

Площадь – сцена, я – актер…

Все равно мне. Все равно.

Я – актер. Я – наважденье.

Я в гробу уже давно

И не верю в воскресенье.

Плоские одномерные мысли выражены плоскими одномерными образами – даже на грани пародии (к слову «вине» в рифму вместо «себе» просится местечковое «мине»: «Рабинович, на вам блоха!» – «На мине?!»). Однако последние строчки процитированных четверостиший на удивление точны (одномерное может быть очень точным).

Вот каким Савинков увидит сам себя в отражении стиха:

Лжец людям и себе.

Актер на сцене площадной революции.

Любовник истории, который обманывает, и будет обманут.

Обитатель гробов, не желающий видеть свет воскресения.

Круг третий

Огонь и тление

О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена! —

Сказал я, – ведайте: моя душа полна

Тоской и ужасом; мучительное бремя

Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время:

Наш город пламени и ветрам обречен,

Он в угли и золу вдруг будет обращен…

А. С. Пушкин

I. Лжец

А был ли такой великий террорист Савинков? Террорист-то был, да вот великий ли?

О его подвигах на динамитной ниве мы знаем главным образом из мемуаров – его собственных