Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

II. Революция

В январе 1904 года, перед самым началом Русско-японской войны, супруги Блок побывали в Москве и были закружены взвихренным потоком московской литературно-«декадентской» жизни. Белый, Соловьев, Соколов (Кречетов), Бальмонт, Брюсов, «скорпионы», аргонавты и грифовцы клубились вокруг них, передавали из рук в руки, заглядывали им в глаза, перетолковывали на все лады каждое их слово и немилосердно сплетничали о них, используя высокопарно-мистическую терминологию соловьевства. Все это страшно утомляло, но московский визит имел для Блока весомые положительные последствия: упрочились его связи с издательствами «Скорпион» и «Гриф». Кречетов и Андрей Белый уговорили Блока издать в «Грифе» книгу стихов. Летом 1904 года она была составлена, отправлена в Москву и в октябре вышла из печати[96]. На обложке, украшенной графическим фризом из черно-белых модерновых лилий, была выведена надпись шрифтом, стилизованным под готический: «Александръ Блокъ. Стихи о Прекрасной Даме».

Нельзя сказать, чтобы книга имела оглушительный успех, но, во всяком случае, незамеченной она не осталась. Рецензии делились на две группы: резко ругательные и осторожно положительные.

В «Стихах о Прекрасной Даме» явственно обозначилась фундаментальная особенность и, пожалуй, главная проблема стихов Блока. При внешней простоте, доходящей до прозрачности, они очень трудны для понимания, и чем проще их внешняя форма, тем непостижимее истинное содержание. Слова по отдельности просты и понятны. Строфика элементарна: в основном четверостишия и двустишия. Ритмы певучи, но четки, и в подавляющем большинстве случаев укладываются в традиционные силлабо-тонические размеры. Рифмы (за единичными исключениями) и вовсе просты до примитивности. Но о чем на самом деле идет речь в этих четверостишиях? Ответ где-то за пределами слов. И все вместе складывается в убедительный и величественный поток звуков и образов.

Там, в полусумраке собора,

В лампадном свете образа.

Живая ночь заглянет скоро

В твои бессонные глаза.

Или:

Я укрыт до времени в приделе,

Но растут великие крыла.

Час придет – исчезнет мысль о теле,

Станет высь прозрачна и светла.

Конечно, в «Стихах о Прекрасной Даме» еще много юношеского, невнятного. Ощутимы следы внешних влияний; местами ощутимы надуманность и выспренность, идущие от соловьевствующих «аргонавтов». Условно-многозначительные образы (золото, терем, келья, ворожба, огни, заря, закат, мрак) утоплены в неопределенности (кто-то, где-то, чей-то, неразгаданный, неведомый). Бесспорных шедевров немного; зачастую стихотворения, взятые по отдельности, не производят того впечатления, которое остается от книги в целом. Целое здесь вообще сильнее частного. Однако нет сомнения, что «Стихи о Прекрасной Даме» – сильный и оригинальный дебют. Это поэзия ожидания и предчувствия. Стихи, которые заставляют взглянуть вверх, в бесконечность. Беспокоят душу и манят ее в таинственные надзвездные бездны.

Но к тому времени, когда книга вышла, и когда стали слышны отголоски произведенного ею в литературных кругах шума, Блока волновали уже другие темы, в душе играли другие мотивы.

Летом 1904 года назрел и к началу следующего года осуществился его разрыв с «аргонавтами». Собственно, формального разрыва не было, был только тихий, но неумолимый его уход от служения соловьевскому наследию. Этим особенно был оскорблен Сергей Соловьев, фанатик софиологической догмы. Но и Андрей Белый, состоявший в активной переписке с Блоком и по приезде в Петербург чуть ли не ежедневно бывавший у него дома, в Гренадерских казармах, все настороженнее воспринимал новые стихи Блока.

Между тем вокруг поэтов, мечтателей и мистиков, кружились новые грозные вихри. Утром 9 января 1905 года Андрей Белый приехал в Петербург – и, едва выйдя из поезда, ощутил необыкновенность происходящего в столице.

Андрей Белый. Из воспоминаний об Александре Блоке:

«…Еще на Николаевском вокзале парикмахер, бривший меня, сообщил, что сегодня рабочие пойдут к царю с требованием их принять, что они правы, что дольше так жить нельзя. Тон этих слов лежал на всем, – на том, как прохожие оглядывали друг друга, чувствовалось что-то чрезвычайное; полиции нигде не было видно; отряды солдат, поскрипывавшие по морозу, тащились с походной кухней, дымя в мороз. Все это поразило меня на Литейном мосту. Наконец, я был в Гренадерских казармах… Умывшись с дороги, я тотчас отправился к Блокам и нашел их всех… в сильном волнении… Александра Андреевна беспокоилась за мужа, вынужденного долгом службы защищать какой-то мост и вместе с тем с глубоким отвращением относившимся ко всем видам репрессий… А. А. более волновался тем, что будут расстрелы и выражал свое возмущение по адресу правительства, превращавшего манифестацию в восстание»[97].

События этого дня, вошедшего в историю под именем Кровавого воскресенья, не затронули напрямую семью Блоков. Но оставаться по-прежнему в таинственном приделе Иоанна, хранить огонь лампад – было уже невозможно. В России начиналась революция. Впрочем, предчувствие великих потрясений – земных, а не небесных – томило Блока уже давно, заставляя решительно менять художественную манеру, образный строй и тематику стихов.

Еще в марте 1903 года, когда ничто не предвещало великих потрясений (Савинков – ссыльный в Вологде), он пишет неожиданное:

– Все ли спокойно в народе?

– Нет. Император убит.

Кто-то о новой свободе

На площадях говорит.

В конце того же года (Савинков уже вступил в Бе-О эС-эР) сквозь лирико-мистический звездный туман прорываются остро-социальные «Фабрика» и «Из газет». Последнее стихотворение, написанное в реалистической манере неровным размером, приближающимся к свободному (акцентному) стиху, с использованием приблизительных и неточных рифм, свидетельствует о поиске новых стихотворных форм. В 1904 году (уже убит Плеве) Блок пишет поэму-цикл «Ее прибытие», произведение в целом неудачное, незавершенное, насыщенное выдуманными образами и условным пафосом, однако же вдохновленное смутно-напряженным ожиданием великих перемен. В это же время в его творчество вторгается новая тема: Город. Огромный Петербург, новое воплощение апостольского Рима и апокалиптического Вавилона, двуликий град, святой и грешный, мир блестящих витрин и тусклых фонарей, рождающих чудовищные тени, темный лабиринт людских пороков и страданий – становится действующим лицом стихов Блока. Преодолевая мистическую риторику, отодвигая в сторону вымышленные книжные образы (красных карликов и лучезарных жен), на первый план выходят и говорят новым языком новые персонажи: красный комод, рыжее пальто, собачьи уши, фабрика, дощатый забор, площадная проститутка, ее клиент с пробором в волосах, митинговый агитатор, хмурые рабочие, пьяницы с глазами кроликов…

Поиск нового и предчувствие великих перемен порождают еще одну тему. С января по октябрь 1905 года Блок пишет стихи, собранные позднее в цикл «Пузыри земли». Фантазийные, сказочно-веселые и причудливо-печальные образы этих стихов – болотные чертенятки, колдун, русалка, светляки, Весна, Царица, Эхо – свидетели неустойчивости, странности окружающего мира, в котором добро и зло, прекрасное и безобразное смешиваются, совокупляются, меняются местами. Необычайность содержания раскрепощает форму: